Второе пришествие инженера Гарина - Алько Владимир - Страница 68

*** 89 ***

И во второй раз на мир упала Тишина. Может быть, это случилось на доли секунды, а возможно – отсутствовало само время. Час был ранний – в Европе. Десятки, если не сотни тысяч людей во всех больших и малых городах, и в совсем крохотных деревушках – проснулись разом от того конвульсивного, известного каждому, но сейчас особенно тянущему чувству падения в пропасть. И многим, как будто, и действительно, это стоило жизни. Многие так и не проснулись в то сентябрьское утро (5 ч. 12 м.), схватившись за сердце и вынесшись зрачками к небытию.

Схватился за грудь и старый Хенке, грузно осел в кресло. Он так и не ложился спать. Оловянно-тусклый рассвет лежал на поникших листьях бука, на черепице крыш, на языках певчих птиц, открывающих клювы, как с иссушающей жажды. Не доносилось ни звука. Как не нашлось слов и у самого Хенке отца, отправляющего своих детей, двух Зигфридов, прямо в логово дьявола. (О, он-то знал!). Они взяли с собой лишь необходимое воинам: оружие, да вот еще того инородца, чернявого выродка; еще более потемневшего и жалкого от побоев. И место ему было отнюдь не в машине, но привязанным к крупу лошади, как встарь. Грузовик с солдатами – 23 ствола, не считая пулемета. Что тут было тревожиться? Но память подсказывала. С каким-то постыдным страхом (бургомистра в собственном доме), шаркая туфлями, Хенке пробрался в столовую, отпер буфет, взял нож, нарезал кусками хлеб, достал сливочного масла и принялся за маниакальное (относительно своей здоровой психике) дело: лепить бутерброды и складывать их горкой в глубокую вазу. Остановился он на двенадцатом – все «сошло» ему с рук (опять как-то постыдно подумалось), и лучше ему было бы по примеру монахов, находившихся в том же томительно-тревожном состоянии духа, перебирать четки. Как ни крепился Хенке, но не мог не признать факта, что во всем доме установилась сейчас такая тишина, такая, ну одним словом похуже еще той, в первый раз испытанной им, и за которой последовало то нелепое и грохочущее зрелище. Крадучись, пробрался Хенке к окну, отодвинул портьеру, раннее прохладное утро казалось вмерзшим в лед. Воздух, кристально-плотный, в странных переливах, точно в сколах… и это мало походило на обычную игру света. Но хуже того, самые его бедовые опасения подтвердились: Темный султан омраченных копотью туч – оттуда из преисподней, начинал свой бешеный разбег. Небо выгнулось. Следовало ожидать первых проблесков молний и адского грохота. Хенке задернул портьеру. Постоял, ссутулившись. Внутренне он сдался. Что-то непоправимое и страшное должно было произойти. Не надо было связываться с этим инородцем, а пуще того – с тем «имперским центром», сеявшим вокруг болотный, гнилостный свет. И в эту минуту молчание прорвало. Мир обрел голос и слух. Вероятно, звук долго копился, потому как на этот раз грохнуло так, будто рядом с Хенке, на чугунную плиту, свалился огромный противень и перекатился не один раз. Этого уже перенести было нельзя. А хуже того – безвестности. Хенке вновь прилип к окну. Выше гряды гор – в том самом проклятом месте, куда направились его сыновья – подымался и расплывался гигантский гриб. И здесь сорвавшаяся тугая взрывная волна достигла окраин городка, выдавливая стекла, отряхивая целые деревья, вырывая иные с корнем, принося с собой битый раскаленный камень, пепел, выгоревшую землю. Следом, пролившийся ливень, превратил все в бурлящую парную грязь…

К обеду стали проясняться истинные масштабы бедствия. Вовсю работал телеграф и радиосвязь. Из Штутгарта шли машины с медикаментами и продовольствием. Подтягивались войска оцепления. Но самым поразительным в этой истории было то, что одна половинка городка К. словно бы выпала из всей этой кутерьмы; осталась по другую сторону событий. И те, кто выходил оттуда, и кто скрывался в зоне «инаковости», равно были недовольны и все высказались вразнобой. Более дотошными (хотя в известном смысле и мнимыми) свидетелями можно было посчитать лиц, определенно как вчера или позавчера числившимися покойниками; но это уже будет отдельный рассказ о Щели, и как раздвоился город.

Но что же Гарин?

*** 90 ***

Он обретал способность видеть. Слепота, привнесенная приливом крови в мозг, отпадала рдеющими пятнами. В сновидческой тишине, за десять метров от него, раскачивалась переломленная крепежная балка на стяжках. Стены штольни, составляющие цирк, продолжали осыпаться и вздрагивать. Должно быть, град камней молотил и в железный навес над креслом оператора, но Гарин не слышал. Тишина стояла такая плотная, что он уже начинал опасаться, не контужен ли? Как и следовало ожидать, выработанная истонченная порода не выдержала собственной, многократно возросшей тяжести, и по ходу следования импульса громоздились завалы рухнувшей породы. В зоне аппарата, – отсутствие в верхотуре каких-либо масс, вследствие устройства самой шахты, спасало положение. Но если бы не гидравлическая подвеска, выжил бы он? Толика излучения – против общего вектора, перепала и ему. Как он и предполагал, его орудие дало «откат». Сейчас невозможно было судить, – на сколько единиц прироста веса тела – к нормальному? Собственные свои ощущения на момент генерации импульса Гарин расценивал так: должно быть, он пришел в себя несколько раньше того, как заинтересовался картиной разрушения. Он помнил: тяжко, по самую грудь прошелся каток, – со всеми признаками удушья, затем мгновенное освобождение, с алмазным венцом в награду, – сияющими кругами и спиралями перед глазами; в следующий момент он уже бежал… внутренней, зеркальной поверхностью сфероиды, все более мельчая и теряя себя в «молчаливо-мыслящей» пустоте… Но не было сейчас времени восполнять пробелы памяти. Надо было действовать.

Гарин стряхнул с себя оцепенение. Выбрался из кресла. Наконец-то, пробился какой-то шум, точно ключ из-под скалы. И это, прежде всего, был сигнал бедствия. Все заговорило разом об опасности. На глазах расшатывались трещины штольни. Нет-нет да срывались крупные глыбы. Воистину – промедление было подобно смерти. Но стало ли гравитационное возмущение единственной реакцией раздражения реликтового образования? Что там еще наверху? Гарин перехватил одной рукой чемоданчик, с основными схемами и формулами, другой – прошелся по карманам… нащупал толстую пачку банкнот, заряженный револьвер, ключи. Оглянулся – в последний раз, и так беззащитно-голо, верно, не оставался даже моллюск без своей раковины. Снова он был никто. Гарин чувствовал себя совсем потерянным. Какой-нибудь взбешенный рудокоп – укажи ему на виновника селевых сходов – укокошил бы его лопатой. Нет, уходить, бежать отсюда… Через минуту-другую выдохнется и этот тлеющий аварийный свет.

*** 91 ***

Прихрамывая, Гарин заторопился по туннелю, высвечивая себе дорогу фонариком. Приходилось идти, семеня ногами по шпалам рельс. Через сорок шагов он нырнул в короткий тупик, отпер низкую, железную дверцу и спустился несколькими ступеньками к черно-лоснящимся чушкам, похожим на жерла палубных мортир эпохи конкистадоров. Это и был склад хранения илема. Отметив дикую электризацию воздуха, Гарин вставил в адскую машину (заранее приготовленную) динамитный патрон, перевел стрелки на полуторачасовую готовность, сверился со своими часами. Вышел из помещения и запер дверь. Вскочив затем на ручную дрезину, он в несколько минут проделал оставшийся путь до грузовой шахты. Свет его фонарика высветил троса и цепи лебедки, вверху колодца. По скобам с поручнями Гарин стал подыматься, пока голова его не уперлась в железный колпак, прикрывающий выход. Запустив механизм привода – сдвинул с пазов крышку люка и пролез в щель, достаточную для него.

Здесь, на поверхности, выход был тщательно замаскирован дерном и высохшим кустарником. День оказался пасмурным и ветреным. Гарин не был в горах уже несколько суток, но не затем он выбрался сюда, чтобы так вольно, беззаботно дышать. Он не знал еще всех последствий своего острого опыта – in vivo. Что там с живой силой противника?