Второе пришествие инженера Гарина - Алько Владимир - Страница 73

– Что же, значит реванш, Петр Петрович. Не больше и не меньше… – задумчиво заговорил Шельга. – Но чего добьетесь вы на этот раз? Все у вас уже было. Землю с оси вы не собьете… вращалась она, матушка, и будет вращаться. Закат сменяется рассветом; цезари приходят и уходят, массы остаются… Что вы – для этого процесса, своей личностью?..

– Чепуха, Шельга, так меня понимать! – Гарин, похоже, даже как-то помертвел от «обиды», и уж точно побледнел: – Земля, Шельга, имеет оболочку, и эта оболочка поражена болезнями. Одна из болезней называется, например, «человек»*. Слышите, Шельга, ходить среди них всем своим вселенским уложением (Гарин коснулся лба рукой, с лихорадочным, неровным пульсом), и здесь же физически быть с ними на равной ноге… не означает, черт подери, присутствовать своей личностью. Нет уж: ни один молоток не стукнет, ни одна труба не задымит… без моего соизволения. Будет только одна-единственная конституция – нервно-физическая конституция моего статуса; ни газет, ни журналов – только бюллетени здоровья: пульс такой-то, перистальтика кишечника такая-то… Что так смотрите на меня, Шельги? Задело. А?

Последний и действительно смотрел на Гарина так, – ну, одним словом, разыгрывает тот или впрямь сумасшедший. Все сейчас мерещилось ему необоснованным, нереальным, – сама эта встреча. Вот и Гарин, подбоченившись, насколько это было возможно в его позе, казался ему весь каким-то «сыном человеческим»: рубашка на нем несвежая, брюки на коленях пузырем. «Не смотрит, что ли, за ним Зоя», – удивительно встряло Шельге на ум. Гарин приложил к губам сбитую кожицу на руке. Поморщился.

– Что-то я вас не пойму, Петр Петрович. Опять все те же людоедские идеи… Вы что же, снова на царствие, или как? Карать или миловать?

– А вот представьте себе, Шельга, – ласково увещевательно заговорил Гарин. – Ничего асоциального, как говорят психологи. Никакого насилия. Все своим естественным ходом… Возьмите насыщенный раствор какой-нибудь соли, бросьте туда один кристалл… тотчас вокруг него начинает образовываться вся присущая этому раствору картина кристаллизации. Так и в мировой истории, предоставьте всему идти своим чередом в этом нашем пресыщенном мире, но только при соблюдении одного условия – в мир должен быть ниспослан всемогущий человеческий кристаллик, играющий сверхтвердыми гранями своей воли, гения, вседозволенности… Что произойдет: все будет расти и благоденствовать по мере своей, – по череде тех ступеней, что ведут от я-ничтожного до Я-великого, так как преемственность здесь, разумеется, не отрицается, как в стадии роста от зерна к плоду. Истории только необходим прецедент, и время сейчас, по-моему, самое подходящее для этого. Все сошлось и пересеклось в одной точке; и эта точка – я.

Гарин чуть помолчал и затем продолжил; на этот раз не столь абстрактно, как можно было от него ожидать, более конкретно и даже зло:

– Нет, я знаю, что говорю, Шельга. Здесь не одни слова… Вы подумали: все ли у меня в порядке в черепушке? Помнится, такой вопрос уже пожирал вас – тогда, на «Аризоне», ввиду Золотого острова. Но тогда ответьте, почему, наперекор всему, да, наперекор всему… во мне сошлись сразу научный гений, темперамент политика, удачливость игрока и, если хотите, варварский склад характера? А, не знаете, то-то же.

Гарин расслабленно усмехнулся каким-то своим потаенным мыслям, и это уже было точно неподражаемо и недоступно никому.

Шельга вынужденно промолчал, под давлением странной логики и странного сошествия фактов в бредовых изъяснениях Гарина. Но формально он оказывался прав. Это угнетало. «Признать за ним роль мессии? Ну, нет; будет с него и того, кем он является». С тем вместе захотелось поскорее закончить этот разговор, с неясными, правда, еще последствиями.

– Что же, Петр Петрович, как у нас на Руси говорят (не забыли, чай), дело барина. Только пожелать удачи, сами понимаете, не могу. И дай-то Бог, никогда нам больше не встретиться. А сейчас, прошу, отвезите меня в город. Мне надо еще собраться в дорогу.

Шельга с каким-то смешанным чувством поглядел на Гарина. Нет, честное слово, пропащий человек, и давно уже по нему веревка плачет, а вот уйди – и точно роковая комета пронеслась в ночном небе и ушла в темноту, в бездну. Ох, и беда сия есть человек.

– А вот насчет вашего пожелания… нашей последней встречи, поторопились, Василий Витальевич, – совсем весело произнес Гарин, вставая на ноги, по примеру Шельги. – Не можете не принять приглашения. Королева просит; дама, наконец, и просто Зоя. Если вы так уж ее выручили, то не прийти на званый ужин – это уже верх неприличия, и не по-мужски будет… В пажеском и дипломатическом корпусе не поймут, – пошутил Гарин, остро, вприщур, вглядываясь в Шельгу.

– Ну, уж, благодарю покорно, как выражаются в пажеском… хлеба, щи, там не едали. Имею право не прийти, – чуть даже сурово продолжил Шельга. – Передайте от меня благодарность за приглашение мадам Ламоль. И где же? – вывернулось вдруг у Шельги из под языка, – по какому-то профессиональному обороту речи. Он сглотнул кадыком.

– Да все там же, в замке барона Киркгофа. К вашей гостинице, вечером, подадут автомобиль. За рулем будет, вот этот человек. (Гарин кивнул на латинос). Кое-как по-французски он изъясняется. Зоя репетировала с ним.

– Н-н, нет, Петр Петрович, увольте. Я, кажется, вполне засвидетельствовал мое почтение мадам Ламоль, – намекнул Шельга. – Принять приглашение не могу. По штату не положено, – полушутя, полусерьезно добавил он.

– Не препирайтесь, господин-товарищ контрразведчик. Будет Роллинг, – внезапно заговорщицки шепнул Гарин и подмигнул.

– Роллинг здесь? – вырвалось у Шельги.

– Помилуйте, где же еще ему быть. Все, все в сборе… здесь и он, старый дружище, с самого начала этого процесса-идентификации, так счастливо завернутого вами. Приходите, Шельга. Не стройте из себя чересчур идейного. Там – не узнают. Будете третейской стороной; есть кое-какие неувязки по известному вам документу от 23 июня 192…, Фонтенбло. Не можете не помнить.

– Договор о сотрудничестве между вами и Роллингом. Разве он еще существует?

– Мы ждем, Шельга. Свободу и анонимность вам гарантирую. Честное слово, я и сам бы не взял вас в какую-нибудь новую историю инженера Гарина. Слишком накладно.

Молча, они пошли к машине.

– Да, – напоследок бросил Гарин, усаживаясь за управление. – До автострады мы вас подбросим, а там возьмете попутный транспорт. У нас критическая ситуация.

Шельга потоптался у распахнутой дверцы – чем бы таким ответить на это явное свинство; но, не нашедшись, полез, насупившись, в машину. Дверь за ним захлопнул телохранитель, не вынимая одну руку из кармана плаща, и усевшись на заднем сиденье, за плечами Шельги. Чувствовал себя тот, как трудяга-муравей, польстившийся на патоку и завязший там.

*** 97 ***

Закатный свет в окнах гостиной отливал тусклым пурпуром.

Лестница белого камня с балюстрадой вела наверх, – ко второму этажу, расходилась по сторонам и терялась. Внизу ее, на три шага от последней ступеньки, стоял все тот же ореховой полировки столик, как и при очной ставке Шельги и Зои. Поодаль, в кресле, расположился Роллинг. Он был один. Птички не пели, да и клетки были пусты. Лишь дробно журчал фонтан.

Роллинг пожелтел, обрюзг, часто срывающимся жестом скреб подбородок. Одет он был во все черное, и даже не снял котелка, образцы которых давно уже не носили в деловом мире Старого и Нового света. Но ему было уже не до фетишей. Миллиардер на пенсии. Он не смел даже закурить, – на этой его привычке лежал врачебный запрет, ввиду предрасположенности к обширному инфаркту. (Один – микро, он уже пережил). Воздержание Роллинг переносил почти что нравственно, – по тому чувству обреченности и загнанности в угол. К этому прибавилось и тяжкое сомнение. Полно: да в самом ли деле Гарин и Зоя живы, и находятся в замке? Не есть ли это все киношная мистификация, на которую он так чудовищно купился. Ведь Шельга не признал в той женщине мадам Ламоль, – этим полны газеты. Агенты, вернувшиеся из Лозанны в почти нетранспортабельном состоянии, путались в показаниях, несли всякую ахинею и могли просто проиграться в казино и быть избитыми. И что из того, что собственные убеждения Роллинга в «подлинности» Зои были бесспорны. Он и сам уже давно раздвоился. Но раздвоился и весь этот мир, да и был таковым. Не есть ли двуличие и обман подлинное измерение вещей и событий? Вот и сейчас – одна его половина жаждет свидания с Гариным, другая – сторонится и боится. О, нет, не какого-нибудь физического уничтожения, но верно унижения, – быть может, в присутствии той роковой женщины, – и унижения горшего, чем тогда, когда она предала его в сырую, ветреную, ужасную ночь… при подписании договора с Гариным.