Повелитель разбитых сердец - Арсеньева Елена - Страница 83

– Ты… серьезно? – бормочу я, не веря своим ушам. – Серьезно?! Но ведь ты так искал ее, эту картину!

– Искал и нашел, – говорит он беспечно. – Впрочем, какова тут моя заслуга? Найти ее сознательно не смог бы никто и никогда. Помог случай, всего лишь случай. Если бы ты не заперла меня в погребе, если бы я не озверел там от злости и холода, не решил бы сорвать один из крючьев, чтобы расковырять замок, не дернул бы за него в прыжке слишком сильно и не сорвал бы к черту всю конструкцию, если бы при ударе о каменный пол из трубы не выскочила втулка… Короче, одни сплошные «если бы»! Я тут ни при чем, честное слово.

– Да какое это имеет значение! – горячусь я. – Ты нашел ее, нашел, вот что главное! Ты теперь можешь сделаться баснословно, сказочно богатым.

– Да я и так не беден, – перебивает он с усмешкой.

– Ты можешь прославиться!

– Я и так знаменит. Успокойся, Валентин. Все твои доводы очень разумны, однако… однако Луи-Мишель Лепелетье был подлецом и предателем. От этого никуда не денешься. Неужели ты думаешь, что я хочу на грязи и подлости добиться еще большего богатства или известности?

– Понятно, – медленно говорю я. Мне и в самом деле сейчас стало многое понятно в нем… Жаль, что поздно, безнадежно поздно! – И где теперь картина?

– Да там же, где была все это время, – хмыкает он беспечно. – Я обещал мсье Брюну привести в порядок его драгоценный погреб – ну и привел. Дверь на месте, замок вставлен, пролом заделан на совесть. А крючья для сыров и окороков подвешены на прежнем месте: на той же медной трубе.

– И картина… – выдыхаю я как завороженная.

– И картина там, – кивает Максвелл. – Я запаял трубу, так что теперь она запечатана даже надежней, чем прежде. Правда, честно тебе скажу: я не уверен, что там долго останется именно картина . Скоро она превратится просто в полотно – в буквальном смысле слова. В полотно, кое-где пропитанное краской… И сейчас-то понадобился бы чуть не год работы, чтобы восстановить изображение. А ведь я, открыв трубу-футляр, нарушил царивший там двести лет микроклимат. Теперь время довольно быстро довершит дело. Через год, много два от нее ничего не останется!

Мне слышится торжество в его голосе, и я говорю недоверчиво:

– А ведь ты заранее знал, что, если найдешь картину, поступишь именно так! Я вдруг вспомнила… Еще когда мы встретились в первый раз, Николь говорила, что ты скупаешь какие-то гравюры. Ты скупал копии этой картины? Ты уничтожал их?

– Умная девочка! – вскидывает брови Максвелл. – Ты угадала.

– Честное слово, можно подумать, что твоя фамилия не Ле-Труа, а что ты потомок этой, как ее там, Луизы-Сюзанны с ее страстной жаждой спасти честное имя Лепелетье…

– К сожалению, нет, – качает головой Максвелл. – Она умерла бездетной. И любила другого мужчину. Его звали Максимилиан Лепелетье де Фор. Но я убежден, что Филипп Ле-Труа был влюблен в нее. Отчасти этим и вызвано его страстное стремление помочь ей. Мне это очень понятно. Ради любви… о, ради любви я тоже был бы способен на многое!

– На многое? – бормочу я, отводя глаза.

Мне хочется спросить: «А ты мог бы простить меня?» Но ведь он сказал «ради любви». А при чем тут я? И поэтому я только повторяю, как попугай:

– На многое, да? На что, например?

– А почему ты не поинтересуешься, что бы я сделал с пультом от игрушки, если бы не нашел тебя здесь, во Франкфурте? – отвечает вопросом на вопрос Максвелл.

– Ну и что бы ты сделал? – послушно повторяю я.

– Честно говоря, полетел бы с ним в Россию, – говорит он, глядя на меня совершенно простодушными и редкостно прозрачными глазами.

– Куда?!

– То есть как – куда? – смотрит на меня удивленно Максвелл. – В твой город Сахалин, разумеется! А что ты так на меня смотришь? Русская виза у меня действительна еще месяц. Времени в запасе вагон… Конечно, но не такой уж большой вагон, поэтому я не намерен терять ни часа. Как ты смотришь на то, чтобы я полетел с тобой, твоим рейсом? Я узнавал – свободные места есть.

Я смотрю на него, потом оглядываюсь по сторонам, потом опять смотрю на него, потом опять глупо озираюсь… Этого не может быть. Не может!

Я встречаюсь взглядом с вороной, которая таращится на меня с вывески «Weise Rabe».

Господи, как подумаешь, что всего этого могло б и не случиться, кабы не ворона!..