Торговцы жизнью - Басов Николай Владленович - Страница 48

Глава 26

Субмарина получилась на славу. Она была похожа на аппарат Кусто, если вспоминать те, прежние, еще земные аналогии, только побольше, потому что ходить должна была на меньших глубинах. Сверху ее украшал почти шестиметровый шнорхель, который давал возможность ползать по дну на всей, как прикидывал Казаринов, акватории залива, на берегу которого стояла Одесса. Что творилось дальше, в океане, за заливом, разумеется, никто не знал, но и там глубины должны были оказаться небольшими.

Субмарина имела рубку, в которой находился штурвал и из которой можно было осматриваться по сторонам, потому что в трехмиллиметровой стали были проделаны смотровые щели с ладонь шириной, они были закрыты через резиновые прокладки накрепко приклепанными двухсантиметровыми плексовыми пластинами. Поликарп полагал, они могли выдержать даже относительно близкий разрыв торпеды.

В хвостовой части находился внушительный дизелек, который производил больше треска и грохота, чем движения. Около него почти постоянно крутился Борода, фамилия которого оказалась Бородин, и потому прозвище соответствовало. Вообще-то, вспомнив о старой просьбе вытащить его из-за кульмана, Ростик предложил прикрепить к дизелю не Бороду, а самого Полика, но Дондик подумал, пожевал губами, потер старую рану и ответил, что Поликарп пригодится для другого дела.

– Он пригодится, а мы, значит, не очень, – прокомментировал это решение Пестель, но, так как с ним никто не спорил, не получилось даже как следует повозмущаться. Да и чего возмущаться, инженер в самом деле был личностью важной и для города, и для человечества Полдневья. А они… Они были солдатами, служивыми, вояками, которых только из вежливости не величали пушечным мясом.

В общем, когда Борода принялся разбираться с рулями и движком, освоился он на славу. И вообще оказался парнем работящим. Вот только ходил донельзя чумазый и какой-то взъерошенный, словно солярка впитывалась не только в его кожу и одежду, но и в волосы.

Внизу, рядом с двумя длинными трубами, расположенными по продольной оси субмарины, в которых находились торпеды, в небольшом выдающемся вниз круглом углублении почти с такими же смотровыми щелями, как в верхней рубке, по боевому расписанию находился старшина Квадратный. Его делом было придонное наблюдение и, в случае необходимости, пальба.

Оба торпедных аппарата имели довольно непростые спусковые механизмы, но сами торпеды были настолько сложными, что перезарядке в походе не подлежали. Сначала, конечно, все, в том числе и Поликарп, хотели сделать так, чтобы их можно было вручную, словно в пушку, запихивать в аппарат, взводить и стрелять многократно, но на практике ничего не вышло. И не потому, что сами торпеды пришлось сделать не обычными, как на Земле, а ракетными, ввинчивающимися в воду из-за сгорания твердотопливной смеси, сколько по той причине, что спусковой механизм оказался очень капризным, и в неверных условиях похода, по мнению инженеров, возникала угроза, что ребята скорее подорвутся, чем нанесут ощутимый урон врагу.

Спусковой механизм был устроен по принципу леерной детонации, то есть торпеда, когда Квадратный поджигал особый пятнадцатисекундный фитиль, нагонял в трубу аппарата давление из специального воздушного баллона и открывал внешнюю заслонку, чем запускал торпеду вперед, – была привязана к самой подлодке. И когда этот леерок, разматываясь, доходил до специально заданной отметки, которую можно было менять, он выдергивал чеку, похожую на гранатную, и торпеда взрывалась.

При испытании эта торпеда вполне достойно проходила от семидесяти до ста метров, что было совсем неплохо для такой доморощенной системы. А уж заряд на нее можно было ставить самый разный, хоть настоящий динамит, который в количестве почти семи килограммов – критическая масса для торпеды – мог разнести довольно крепкое сооружение вроде гипотетической решетки на входе в гавань Одессы. Размеры торпеды, которых на заводе изготовили порядка пятнадцати штук, были метр двадцать длиной и толщиной двадцать два сантиметра, вес их с полной загрузкой превышал пятьдесят килограммов.

Впереди, в форпике подлодки, если только Ростик правильно употреблял этот термин, должен был находиться Пестель. В его обязанности входили наблюдение и связь с висящим над морем в своем гравилете Кимом. Связь осуществлялась довольно простой и незамысловатой рацией, радиус действия которой едва превышал пару километров. Антенну с довольно сложной изоляцией выводили на поверхность внутри шнорхеля.

В теории все было идеально, но, сколько бы Пестель ни крутил рукоять динамки, сколько бы ни надрывался, сверху, из гравилета приходило больше хрипов, чем осмысленных слов. Но даже хрипы, и стоны, и кашель, и треск несущей частоты, которая вдруг глушила все подряд, были такой заметной поддержкой в подводном мире, что Пестелю приходилось, подчиняясь ребятам, крутить рукоять куда чаще, чем собственно наблюдать.

Правда, в последнее время Ростик, которого по понятным причинам назначили капитаном подлодки, стал его все чаще ставить на рули, а сам выходил вперед, заглядывая в широкие, круглые иллюминаторы, обеспечивающие передний и немножко боковой обзор, принимая на себя и обязанности радиста.

Потренировавшись сначала в гавани города, потом совершив пяток испытательных проходов вдоль берега, в последние дни сентября Ростик получил приказ вывести субмарину в настоящий разведывательный поход. Совершив их почти с десяток, ребята так осмелели, что Ростик озаботился – излишняя самоуверенность умению выживать никак не способствовала. Но они в самом деле пока ничего необычного не встречали и серьезным испытаниям не подвергались.

Так наступил первый день октября, когда они получили задание подойти к наиболее ухоженным полям в восточной части залива. На то место, которое было теперь отмечено на всех картах как точка исчезновения команды «Калоши».

Они проделали большую часть пути без особых трудностей, все шло как всегда – движок, распространяя едкий дымок, стучал, вода ощутимо проносилась мимо иллюминаторов и смотровых щелей, дно выкатывало как гладкая, вымощенная желтыми ракушками дорога. Они почти не разговаривали, каждый делал свое дело привычными, экономными движениями. Даже с гравилета, который с Кимом и Дондиком висел где-то наверху, не приходили ни приказы, ни запросы.

После двух часов хода Ростик неожиданно понял, что ему одновременно и душно, и очень холодно. Он поежился, в этих подлодках вполне могло быть холодно. Это сначала они ходили в походы в шортах и легких курточках, как аквалангисты, а потом… Потом стало ясно, почему длинные свитера с высоким трубообразным воротом называются водолазными – только они позволяли хоть как-то экономить тепло. И не потому, что лето превращалось в зиму, а потому, что тут, в этом подвижном морозильнике, лишь движок да их тела хоть как-то поднимали температуру. Все остальное только отнимало тепло, и весьма агрессивно.

Ростик посмотрел на газоанализатор – довольно простой прибор, какой-то дурацкой стрелкой указывающий содержание кислорода в воздухе субмарины. Сейчас она почти на четверть шкалы не доходила до красной линии, при которой следовало или всплывать, или садиться на велосипедный воздухозаборный аппарат и крутить педали, обеспечивая принудительную вентиляцию, как они делали это еще в бомбоубежище во время нашествия борыма. Почему нельзя было заставить крутить воздухозаборник тот же дизель, Ростик не знал, но подозревал, что Поликарп попросту пожалел машину. А может, он каким-то неуловимым чутьем хорошего инженера уловил, что дизель и без того будет работать на грани, станет часто капризничать, а такая важная функция, как дыхание, полностью зависеть от бездушной техники, конечно, не должна была. Использовать людей для вентиляции было не только проще, но и надежнее… Вдруг подал голос Пестель:

– Сзади что-то есть.

Борода, у которого сегодня возни было не больше, чем обычно, мигом забыл о своем дизеле и бросился к заднему иллюминатору. У него было устроено одно окно, почти такое же большое, как спереди, позволяющее смотреть, правда, не столько по бокам, сколько назад. Обернулся и Ростик.