Антистерва - Берсенева Анна - Страница 55

– Врачи уже смотрели. – Ее голос звучал теперь совершенно отрешенно, как будто она разговаривала не с ним, как будто не она сказала минуту назад, что ей хорошо с ним, как с любовью. – Я попыталась сама от этого избавиться, и, конечно, ничего не получилось, да и не могло получиться. Кровопотеря большая, а теперь сепсис начался. Я неделю назад это сделала, и сюда мы долго ехали… А зачем ехали? Видно, Бог хотел, чтобы я с тобой перед смертью повидалась.

– Давай перельем кровь! – Он лихорадочно огляделся, словно где-то в углу стоял какой-нибудь сосуд, в который он мог бы вылить всю свою кровь – для нее. – Я позову врачей!

– Не надо. Они сейчас сами придут. Ты меня, главное, забудь… поскорее… а то жить не сможешь… с твоим сердцем… – Голос ее становился все тише, угасал. – Как же папа теперь… Ты не сможешь ему… Да! – вдруг вспомнила она. – Манзуре помоги, помнишь, девочка со мной была? Не бросай ее, жалко, как она в этой Азии одна? Гиблое место. Да и все места для меня гиблыми оказались… Хорошо, что кончается наконец… Колечко мое возьми, отдай ей на память… А сам забудь… поскорее…

О чем она говорила, о ком, кого не бросать? Он ничего не понимал, и какое еще «потом» – без нее?! Еленина рука слабо шевельнулась в его руке. Он прижал к губам ее руку; тускло сверкнуло серебряное колечко – такое же, какими еще пять минут назад были ее глаза, – соскользнуло с прозрачного пальца ему на ладонь. И глаза снова стали темными – уже навсегда.

Он понял, что ее больше нет, именно в эту минуту. Хотя еще долго, часа два, толпились в процедурной врачи – и хирург Прокопьев, и еще какая-то высокая женщина в белоснежном халате, говорившая с московским «аканьем»; она-то и распорядилась, чтобы его не отправляли в палату – кажется, именно ей он что-то сбивчиво объяснял… И она же, обняв за плечи, вывела его в коридор – потом, когда все кончилось совсем, а не только в угаснувших Елениных глазах.

Ушли врачи. Вынесли из процедурной накрытые простыней носилки. Он остался стоять в коридоре напротив двери, за которой кончилось все, что было ему дорого в жизни. Что только и было жизнью.

Он стоял, прислонившись спиной к стене, к осыпающейся побелке, смотрел перед собой, еще смотрел зачем-то вдоль коридора – и ничего не видел. Вдруг дверь процедурной скрипнула и отворилась; он вздрогнул.

Делагард вышел в коридор и огляделся. И в том, как он это сделал – с привычным ожиданием, что кто-нибудь возьмет его под руку, покажет, куда идти, скажет, что делать, позаботится, чтобы он ничем не был обеспокоен, – во всем этом было что-то такое, от чего Василий вдруг почувствовал, как в груди у него вместо пустоты поднимается холодная ярость. Никогда с ним не было того, что происходило сейчас, когда он смотрел на этого старика, похожего на беспомощную птицу!

– Вася… – сказал Делагард. – Как же теперь?..

И от того, что он назвал Василия по имени, ярость только увеличилась, заполнила его всего, заполыхала в сердце так, что заглушила даже колющую боль, ставшую уже привычной.

– Теперь?.. – с усилием выдохнул он. – Да какая разница, как теперь? Раньше – вот что! Раньше – как вы могли это допустить?!

– Что допустить? – растерянно переспросил Делагард. – Я ничего не знал, она так неожиданно заболела…

– Как вы могли допустить, чтобы она ради вас… – Он начал говорить внятно, медленно, но потом все же сбился. Невозможно было обозначить словами ту ненависть, которую он чувствовал к этому человеку! – Как вы могли позволить, чтобы она вас спасала такой ценой?! – Он наконец нашел слова, но ярость не стала меньше от того, что он бросил их в ненавистное лицо.

– Вася… – бледнея, сказал Делагард. – Вы еще так молоды, вам этого не понять. Ведь я старик. Что я мог? А Люша была сильной женщиной и сама принимала решения.

Он объяснил все так понятно, и, главное, так просто произнес это «была» – сразу, еще получаса не прошло, еще невозможно было поверить в это слово, – что Василий спрятал руки за спину и сжал кулаки: только тоненькая, легко преодолимая черта отделяла его от удара.

– Старик?.. – хрипло выговорил он. – Какая разница, старик или молодой? Вы мужчина – и вы могли купить свое благополучие, да хоть бы и жизнь, такой ценой?! Вы что, считали, она с этим гадом по большой любви живет? И теперь… Она ведь из-за вас стала думать, что все такие – что всех она оберегать должна, защищать, и меня тоже!.. Ведь поэтому все случилось! Она даже не поняла, что я другой, ей это даже в голову не пришло! – в отчаянии выкрикнул он.

– Василий Константинович… – Делагард побледнел еще больше, губы у него посинели. – Клянусь вам, я не предполагал, что для нее так мучительно замужество. Да, это был мезальянс, и она не любила супруга, но она была ровна, спокойна, она… Позовите врача, – вдруг хрипло проговорил он. – Пожалуйста, врача!

Голова Клавдия Юльевича глухо стукнулась о стену, он стал заваливаться на бок.

«Да что же я наделал-то!» – Василий почувствовал, что на него словно вылилось ведро холодной воды.

Он подхватил Делагарда под мышки и усадил на лавку. Ярость сменилась в его душе брезгливой жалостью.

– Сейчас позову. – Язык шевельнулся во рту тяжело, неловко. – Здесь много врачей, вам сейчас помогут.

Когда он вышел из госпиталя, был уже вечер. Выписали его быстро – бумаг почти не потребовалось, ведь он не отправлялся после выписки на фронт, – но он не мог уйти, пока заведующий терапией не сказал, что все кончилось и с Делагардом тоже.

– Что ж, может, и к лучшему, – спокойно добавил заведующий. Да и отчего бы он, наглядевшийся за полгода войны, как умирают молодые, полные сил мужчины, стал слишком переживать из-за смерти старика? – Чего ему маяться, одинокому? Еще, правда, не старый был, шестидесяти не исполнилось. Если б не второй инфаркт, жил бы да жил. Ну, видно, не судьба.

Эти слова прозвучали для Василия как приговор. Он чувствовал себя орудием судьбы, убившей Делагарда, и жить с этим было невозможно. Да и не хотелось ему жить.

Он вышел на улицу. Ветер почти утих, снег едва белел под голыми чинарами – его выпало совсем мало, и он редкими клочьями лежал только вокруг гладких пятнистых столов. Василий вспомнил, как они стояли с Еленой под такой вот старой чинарой, и она коснулась рукою его щеки, и рука у нее была – как лист, упавший с дерева. И какая горячая была у нее рука, когда она в последний раз сжала его руку, – это тоже вспомнил. Жить со всем этим было нельзя – со страшным горем ее смерти, и с его виной за смерть ее отца, и с неизбывным одиночеством.

Василий ожидающе прислушался к тому, как бьется в груди сердце. Он уже понял, что те болезненные вспышки, от которых занималось дыхание, не происходят извне, а возникают внутри, в самом сердце. И, может быть, они как-нибудь прервали бы его жизнь – прямо сейчас, поскорее?

Но сейчас никаких вспышек не было – только страшная, бесконечная тоска. И прервать эту тоску не могло ничто.

– Василий-ака… – вдруг услышал он.

Василий обернулся, не понимая, кому принадлежит этот голос, едва слышный даже в тишине. Фонарей на улице не было, горела только лампочка над госпитальным крыльцом. И в почти не существующем свете этой лампочки он разглядел маленькую фигурку. Он сразу понял, что это женщина, хотя на ней был мужской ватный халат, а на голове было накручено что-то бесформенное.

– Василий-ака, – повторила она, – Люша мертвый?

Она произнесла эти жуткие слова не спокойно, а как-то… сурово. И по этому суровому голосу Василий наконец догадался, кто она.

– Да, – сказал он. – И отец ее тоже. Иди сюда, Манзура.

Она подошла, взглянула исподлобья большими и длинными, как неочищенный миндаль, глазами и спросила:

– Ты сам видел?

– Да. Что-то она про тебя… Она тебе кольцо велела передать, – вспомнил он.

Как странно было, что он мог говорить вот так: да, мертвая, отец, кольцо… Но рядом с суровой девочкой это почему-то не казалось странным.

Он расстегнул бараний полушубок и достал кольцо из нагрудного кармана рубашки. Оно последний раз сверкнуло у него на ладони серебром, мелькнуло горной бирюзой.