Красавица некстати - Берсенева Анна - Страница 69

В светелке зажигать свет не стали. Игнат и без того видел Машу так отчетливо, будто она была подсвечена изнутри. Да так оно и было. Вся она светилась, трепетала, как пламя свечи.

Постель белела той же чистотою, что и ее платье. Кровать заскрипела под тяжестью Игнатова тела. А когда легла Маша, не раздалось ни звука, как будто рядом с ним опустился на кровать цветочный лепесток.

Он думал, что все это просто забыто им – он давно привык к своему одиночеству. Но это оказалось не забыто, а… неведомо ему! Не давно, а просто никогда не знал он такой бесконечной нежности, и такой готовности на все, что доставляло ему радость, и такой мгновенной догадки о том, что может ему радость доставить… Вся она раскрылась перед ним сразу, со всей самоотверженностью первого чувства. Именно чувства – дело было даже не в том, что он был ее первым мужчиной. Только чувство подсказывало ей, что делать, и ни разу эта подсказка не оказалась неверной.

Игнат не мог сказать Маше ни слова. И даже не потому, что голову ему отуманила страсть, хотя он в самом деле был охвачен очень сильным порывом, – но от неожиданности того, что он почувствовал в ней.

Она не видела его восемнадцать лет. Да она его вовсе, можно считать, не видела, потому что восемнадцать лет назад была ребенком. Но сейчас, при случайной встрече, которой она, конечно, и предполагать не могла, Маша отдавалась ему так, словно он единственный и был ей нужен, словно все эти годы она просидела вот здесь, в светелке у окошка, ожидая его.

А может, так оно и было?

Но ни ответить себе на этот вопрос, ни задать его Маше Игнат уже не мог. Он долго целовал ее, гладил по нежным плечам, по вискам, на которых от волнения выступили капельки пота, долго не разрешал себе обрушиться на нее всей тяжестью своего тела, потому что боялся испугать ее, и сдерживал себя, и томил… И наконец не выдержал – раздвинул ее ноги своими коленями, которые стали в эту минуту безжалостно-стальными, и забыл обо всем.

Он не думал уже, как ей сейчас – хорошо ли, плохо ли… Эгоизм сильного желания охватил его, как пламя. И только когда это пламя догорело, чуть не спалив его изнутри, только когда он со стоном уткнулся лбом в Машино плечо, сотрясаясь, как от электрического разряда, – только тогда его охватила не одна лишь страсть, но и жалость к ней, и нежность.

Едва придя в себя, Игнат упал головою на подушку и притянул к себе Машу. Она затихла у него под рукой.

– Испугалась? – тяжело дыша, спросил он. – Машенька…

Он не знал, что еще сказать. Ее имя казалось ему словом любви, самым главным и ясным словом.

– Не испугалась. – Ее голос звучал трепетно и серьезно. Игнат опустил глаза и не смог сдержать улыбку – такое смятенно-счастливое было у нее лицо. – Я тебя не могла испугаться. Я тебя одного ждала.

– Ну уж! Ты и помнить меня не могла, да и не знала совсем. Ведь ты маленькая тогда была.

– Что же, что маленькая? – Маша покачала головой, и Игнату стало щекотно под рукою от легкого трепета ее волос. – Я таких, как ты, больше не встречала. Потому что таких больше нету, – поспешно пояснила она.

По глубокому волнению, которое послышалось в ее голосе, Игнат понял, что она не выдумывает это, ни для него, ни для себя не выдумывает. Так оно и было в ее жизни, как она сказала. Но как же странно это было, как невероятно! Хотя… Что невероятного он мог узнать о любви – после того, что произошло в его собственной жизни?..

– Но ведь замуж надо было выйти, Маша, – сказал Игнат.

– Зачем?

– Ну… Все ведь выходят. Детей хотят…

– Каждый для своего родится. Одной для всех нету судьбы. – Она снова покачала головой у него под рукою. – Я смотрела на человека и замуж за него не хотела. Потому что сразу чувствовала, что он мне чужой. И всегда так было, сколько ни звали. А тебя я, конечно, неясно помнила. Все-таки и правда невеличка тогда была. Но вот это помнила крепко – что ты родной весь, и роднее нету. Так оно и вышло.

У него дрогнуло сердце от прямой и простой правды ее слов.

– Поедешь со мной, Маша? – спросил Игнат.

– Да.

Она снова не сказала ничего лишнего – только то, что чувствовала. Все ее чувства уместились в единственное слово.

– В Москву, – уточнил он. – Жалко тебе, конечно, будет из этого дома уезжать. Там-то у меня только комната в малосемейке. Ничего, может, когда-нибудь лучше будет. Сад тебе посажу, сделаю лесенку в сад…

У Игната слегка повело голову, пока он говорил все это. Не столько от усталости недавних минут, сколько от глубокой, давней, много лет длящейся усталости одиночества.

Наверное, Маша расслышала, что язык у него заплетается.

– Ты поспи, – сказала она.

– А вдруг сон плохой приснится? – уже засыпая, пробормотал он. – Закричу еще, напугаю тебя…

Это в самом деле могло быть. Ему часто снились то война, то лагерь. И бывало, что он кричал от этого во сне.

– Ничего. Я от плохого сна слово знаю.

– Какое? – Он едва нашел в себе силы улыбнуться.

– Куда ночь – туда и сон. Скажу слово, и все пройдет. Спи, мой родной.

«Я такого не знал. Может, это счастье и есть? Нет… Не сбылось счастье, не сбылось…»

Это было последнее, что он подумал, засыпая. Но впервые эта мысль, которая приходила ему так часто – о несбывшемся счастье, – не была для него мучительной.

И погружаться в воспоминания, из которых сплошь состояли его сны, было легко и спокойно, потому что он чувствовал под своей рукою тихое Машино дыхание.

Глава 12

Игнат с детства знал, что мир огромен.

Конечно, из-за Белого моря, которое лежало перед его глазами с рождения как непреложное свидетельство безбрежности мира. Море питало его сердце и разум еще тогда, когда он не бывал дальше деревенской околицы, а Мурманск, в который ходили на промысел взрослые мужики и парни, казался ему краем света.

Живой интерес к разнообразию мира не угас в нем и теперь, когда он убедился в этом разнообразии на собственном опыте.

Высшее техническое училище Игнат закончил в числе лучших, и его сразу послали продолжать учебу – сначала в Норвегию, а потом и во Францию, и в Германию, в Берлин. Он подходил для этого по всем статьям – и по способностям к инженерному делу, которые оказались у него недюжинными, и по происхождению. Впрочем, с происхождением была заминка: все-таки оно было не пролетарским, а крестьянским.

– Не из кулаков, конечно. Однако подкачал ты, Ломоносов, – с простотой казарменной шутки попенял ему секретарь райкома партии, выносивший окончательное решение о том, как будет развиваться дальше его биография. – Не мог твой папаша рабочим быть?

– Умер он, – стараясь не поморщиться от идиотизма этой шутки, ответил Игнат. – Давно. Я еще мальцом был.

– Это нам известно. Нам про тебя вообще все известно, – многозначительно заметил секретарь. – А что ты, товарищ Ломоносов, можешь сказать по существу своего брака? – Игнат молчал. Он ожидал этого вопроса, но отвечать на него не собирался. – То-то! – Партиец поднял вверх указательный палец. – Родителей мы себе, понятное дело, не выбираем. А выбор супруги – это, так сказать, наша личная инициатива. И ты, как сознательный трудовой элемент, мог бы подойти к этому с большей ответственностью. На лишенке жениться – это как? Что молчишь?

– А что говорить? – пожал плечами Игнат.

– Ладно, – хмыкнул секретарь. – Это я так, в порядке индивидуальной беседы по душам. Характеристики на тебя из вуза хорошие. В плане инженерных способностей. А это сейчас, в ходе индустриализации СССР, наиболее весомый факт. Поэтому посылаем мы тебя, товарищ Ломоносов, в Норвегию на стажировку. Имей в виду, если хорошо себя зарекомендуешь в плане приобретения необходимых для строительства социализма знаний, поедешь учиться в Германию. Большое будущее перед тобой откроется! – торжественно заключил он. – А насчет супруги… Ежели она тебя из длительных командировок не дождется, можешь считать, повезло тебе.

Игнат с трудом сдержался, чтобы не врезать партийному секретарю по самодовольной роже. Будь это сразу после его приезда в Москву из деревни, врезал бы обязательно. Но с тех пор много воды утекло.