Красавица некстати - Берсенева Анна - Страница 83

А вслух сказала:

– У меня трубка есть. И табак. Правда, много лет уже лежит. Но табак английский, настоящий. Может, не испортился?

– Наверняка не испортился, – кивнул Павел.

Вера открыла буфет и достала деревянную коробочку, в которой лежал папин табак. И трубку достала тоже. Трубка была очень красивая, из корня бриара. Когда Вера была маленькая, ей ужасно нравилась и сама трубка, и название корня, из которого она сделана. Впрочем, ей и сейчас все это нравилось.

– Вот, – сказала она. – Папа тоже все время курить бросал. А когда снова начинал, всегда брал эту трубку. Ее какой-то друг подарил. Он в Норвегии работал, а папа туда в командировки ездил. Еще до войны.

Ей хотелось рассказывать об этом Павлу – так же, как ему хотелось рассказывать ей о том, что было в его жизни главным. И в этом взаимном стремлении речи было то же совпадение, какое было и во всем их стремлении друг к другу.

Павел раскурил трубку. По комнате клубами поплыл будоражащий табачный запах. Вера снова легла рядом с ним, прижалась к его боку.

– Хороший какой табак, – сказал Павел. И осторожно спросил: – Отец твой умер, да?

– Да. Мне тогда шестнадцать было. И мама – через год. Она просто не могла без него жить, хотя на тридцать лет его моложе была. За год сгорела. От чахотки. Врач сказал – от тоски. Я думала, так не бывает…

– Ты, наверное, очень их любила.

– Очень, – кивнула Вера. – Папа был… Как жизнь, вот какой. Вся жизнь, как она есть. Как ты, – вдруг, неожиданно даже для себя, сказала она.

Павел теснее прижал ее к себе и, наклонив голову, поцеловал в висок.

– А мама? – спросил он.

– А мама… Она, знаешь, то была, что называют – сама нежность. Тихая сила. Папа говорил, если бы не она, он не выдержал бы жизни. Говорил, уже не понимал, зачем ее выдерживать. А потом мама появилась, а потом мы с братом родились. У него была какая-то очень сильная любовь, – помолчав, сказала Вера. – Всю жизнь. Не к маме. Она это, по-моему, знала, но это ее даже не мучило. Она так его любила, что все остальное ей было неважно. Но он ее тоже любил. Он суровый был человек, сдержанный очень. Но когда лесенку эту из эркера делал и сирень в палисаднике сажал… Я помню, как он ей сказал: «Маша, это для тебя», – какой у него голос был.

Павел положил трубку на пол у кровати и снова поцеловал Веру – прижался губами к ее виску. Его губы пахли папиным табаком.

– Я тебя люблю, – чуть слышно сказал он. И добавил: – Ты не думай, я не обманываю. Я и сам не понимаю, как это получилось.

Вера рассмеялась.

– Не сердись, – объяснила она. – Просто ты сейчас как Антон сказал. Точно таким голосом.

– Я на тебя не могу сердиться, – улыбнулся он.

– Ага, а утром сегодня?.. Ты такой сердитый был, что я испугалась.

Лицо у него стало виноватое.

– Просто я не хотел… Ну, не хотел, чтобы ты меня жалела. Жалеть меня совершенно не за что. Но и не в этом даже дело. Я тебя люблю, Вера, – повторил он. – Я тебя с самого начала полюбил и потом все время к этому… возвращался. Когда думал про тебя. И когда тебя видел. Ты знаешь какая? – Он быстро сел на кровати, взял ее за руку. Рука его была счастливо тяжела. – Вот когда тебя долго не видишь, то думаешь, что ты обычная женщина. Ну, красивая – мало ли красивых. А когда увидишь тебя, то столбенеешь просто: бывают же такие черты! Такая вот ты – в диапазоне от равнодушия до удара. Хотя и это неправда, – сам себе возразил он. – У меня к тебе равнодушия никогда не было.

– Я тебя люблю, мой родной, – словно бы вслед за ним, но на самом деле просто от себя сказала Вера. – Это, может, смешно, но я тебя полюбила с третьего взгляда. И сразу ты мне стал родной. Так странно!

– Но ты же меня совсем не знала, – сказал он.

– Это неважно. И потом, я тебя очень быстро узнала. Через мальчишек. Я не специально, – поспешно добавила Вера. – Я не хотела… чтобы к ним в доверие…

– Прости ты меня, – расстроенно сказал Павел. – Ну глупость ляпнул. Забудь, я тебя очень прошу!

– Ты даже не представляешь, как ты в них отражаешься, – медленно проговорила Вера. – Весь ты, все твое – в каждом понемножку. И все равно ты сам – совсем другой, ни на кого из них не похожий. Как такое может быть?

– Не знаю. – Он улыбнулся. – Я о себе не очень много думал.

Это Вера уже поняла. Что он думал о себе не то чтобы не очень много – совсем он о себе не думал. В этом он тоже был весь – как в лучистых черточках на твердых губах, как в тяжелых руках с тонкими пальцами… Как в своих мальчишках.

Она могла думать о нем бесконечно и бесконечно могла его любить. Она только теперь поняла, для чего нужно было все, что жило в ней с рождения, что подарено ей было родителями вместе с красотой, умом и характером – подарено мамой с ее редким даром безоглядной, на всю жизнь любви и папой с его суровым бесстрашием перед жизнью, с его несбывшейся любовью, на которую каким-то неведомым образом оказалась похожа его дочь… И все, прежде бывшее в ее жизни некстати и невпопад, теперь встало вдруг во всем ее существе на единственно правильное, отведенное Богом место.

И как она не понимала этого до сих пор?