Ловец мелкого жемчуга - Берсенева Анна - Страница 44

– Да кто угодно, – ответила дама. – У меня теперь такая жизнь, что в мой дом может войти кто угодно. Недавно я открыла почтальону, он бандероль мне принес, а за ним два каких-то… бомжевидных. Вошли у него на плечах, – невесело усмехнулась она. – Я теперь все милицейские термины знаю. Прошу вас! – вдруг воскликнула она, и голос ее задрожал. – Прошу вас, умоляю вас, уговорите ее наконец завершить все это! Я больше не могу, не могу, вы понимаете?! Слышите, что происходит? И ведь это каждый день, и день и ночь, без выходных и праздников!

Она кивнула куда-то в сторону темного коридора. Георгий прислушался к шуму, доносящемуся из глубины квартиры: гремела музыка, слышались неразборчивые возгласы, похожие то ли на смех, то ли на плач.

– Это у вашей дочери? – спросил он.

– Если ее можно так назвать. – Дама дернула плечом и повторила: – Пойдемте на кухню, я объясню вам ситуацию.

«Со следами былой красоты – так, кажется, такие лица называют? – подумал Георгий, глядя на хозяйку. – И чего это мне сегодня одни пошлости в голову лезут?»

Впрочем, внешность дамы точь-в-точь соответствовала этому невольно приходящему в голову определению. Глаза у нее были большие и как-то по-восточному чуть удлиненные к вискам, брови тонкие, вразлет, и видно было, что это их природная форма. Несмотря на очевидный душевный раздрызг, в котором она находилась, дама была одета не в какой-нибудь засаленный халат, а в прямое платье из темно-синей шерсти, изящно скрывающее ее едва наметившуюся полноту. Белая шаль, накинутая на плечи, производила впечатление не домашнего самовяза, а штучной авторской вещи. Губы у дамы были подкрашены, но совсем чуть-чуть – ровно настолько, чтобы это не выглядело нарочито в домашней обстановке.

– Извините, я не представилась. Тамара Андреевна, – сказала она.

Видно было, что ей совершенно неинтересно, как зовут ее собеседника, но Георгий все же назвался.

В глазах Тамары Андреевны мелькало какое-то особенное недоумение. Георгию уже приходилось замечать такое выражение в человеческих глазах, и однажды он понял, что оно появляется только у очень самовлюбленных людей, когда с ними случается что-то неприятное.

«Неужели все это происходит со мной? – словно говорили глаза Тамары Андреевны. – Да это же я – я! – как же со мной такое может происходить?!»

– Понимаете, – все тем же надрывным тоном начала она, – я не знаю, за что на меня свалилась такая напасть, но теперь мне это уже безразлично. С тех пор как год назад умер мой супруг, она словно с цепи сорвалась. – Тамара Андреевна так и не назвала дочь по имени, как будто брезговала даже произносить его, но и так было понятно, о ком идет речь. – Я думала, что вправе ожидать от нее поддержки, ведь у нее вся жизнь впереди, а у меня? У нее отличные стартовые условия, в чем, конечно, нет никакой ее заслуги, и она еще всего добьется. Добилась бы, – поправилась Тамара Андреевна. – А я? Ведь это не у нее, а у меня все теперь в прошлом! В том числе и материальное благополучие, между прочим, а это в наше время тоже много значит. А она… Какая там поддержка! Она превратила мою жизнь в ад, вы понимаете, что это такое?! Она бросила институт – хорошо, пусть, это ее дело, хотя чего стоило ее, разгильдяйку, устроить в МГИМО, это одному богу и ее покойному отцу известно. Но мало того! Она связалась с таким отребьем, которое по прежним временам давно пересажали бы, она превратила квартиру в притон, она сутками слушает музыку, от которой у меня делается нервный тик, она употребляет наркотики, она меняет мужчин практически каждый день, во всяком случае, каждый день у нее ночует кто-то новый, она…

Тамара Андреевна наконец захлебнулась отчаянным потоком жалоб и, махнув рукой, быстро налила себе минеральной воды из стоящей на столе бутылки. Воспользовавшись этой паузой, Георгий спросил:

– Тамара Андреевна, документы на обмен у вас?

– Конечно, – кивнула она. – Не у нее же! Я – я, а не она – вынуждена была затеять этот обмен. Потерять такую квартиру! Все знакомые мне сочувствуют, но что мне остается? Жить в этом аду?

Все, что она говорила, было абсолютно справедливо, и она, конечно, вполне заслуживала сочувствия, и в другое время Георгий, может быть, посочувствовал бы ей, но сейчас ему было не до этого. Совсем не хотелось брать в голову и в душу еще и чужой раздрай; вполне хватало собственного.

«Мне б кто посочувствовал», – мрачно подумал он, а вслух сказал:

– Тамара Андреевна, подготовьте, пожалуйста, документы. Сейчас мы с вашей дочерью поедем и все оформим.

– Да? – недоверчиво усмехнулась она и прислушалась. – Что ж, поторопитесь. Слышите, дверь хлопнула? От нее кто-то ушел. А может, она и сама уже ушла?

– Я посмотрю, – сказал Георгий, вставая.

Разглядывать жилплощадь ему было неинтересно. Он только отметил мельком, что квартира огромная и мрачная, как склеп. Тамара Андреевна не стала его провожать, и он с трудом нашел комнату ее дочери.

«Черт, а зовут-то ее как? – подумал Георгий, уже открывая дверь. – Не спросил ведь. А хотя ладно, сама скажет, не глухонемая же она».

Хозяйка комнаты лежала на стоящем в углу диване, на который прямо со стены опускался пестрый ковер. Георгий вдруг вспомнил, что точно такой восточный ковер изображен на портрете Мейерхольда и называется он «сюзаннэ». А зачем вспомнил, он и сам не знал; кажется, Марфа когда-то об этом говорила.

Девушка лежала на спине, одетая, положив руки под голову, но лица ее не было видно, потому что на него падали спутанные черные волосы.

– Что, уже? – спросила она, как только скрипнула дверь. – Так быстро? А где взял? Или у тебя еще оставалось?

Она произнесла все это торопливо, хрипло, не глядя на него, и Георгий замер на пороге, чувствуя, как сердце его забилось быстрее от этого хриплого голоса… Девушка по-прежнему не смотрела на него, но ему это было и не надо: он узнал бы ее с закрытыми глазами. Как когда-то.

– Нина… – сказал он – наверное, таким же хриплым, как у нее, голосом. – Нина… Гюльчатай, открой личико!

Она замерла – непонятно, как он это понял, она ведь и до того лежала неподвижно, но Георгий почувствовал, что она вот именно замерла, – и вдруг села, мгновенно и резко, и повернулась к нему, отбросив волосы с лица.

– Нина! – повторил он, быстро шагнув к ней, и тут же остановился, словно перед невидимой преградой.

– Ты-ы…

Она выдохнула – нет, наоборот, вдохнула это слово, и Георгий почувствовал, что она словно потянула его в себя этим долгим захлебывающимся вздохом. И какие преграды могли его остановить?

Нина обняла его сразу же, как только он оказался рядом с диваном, – обхватила руками его бедра, вжалась лицом в живот, и у него в глазах потемнело от ее горячего дыхания. Он уже не понимал, долго ли она дышала вот так, прижимаясь лицом к его животу, и когда начала торопливо расстегивать «молнию» на его джинсах, уже целуя его – целуя голое его тело, мгновенно ставшее таким же горячим, как ее дыхание. Она и тогда, в первую их встречу, была для него как море, и сейчас его сразу охватило то же чувство, которое всегда охватывало его в воде. Но сейчас это было море бурное, неистовое какое-то, опасное и все-таки манящее, все-таки неодолимое.

Последним сознательным движением Георгий попытался отодвинуть Нинину голову, высвободиться из ее губ, чтобы сесть рядом с нею на диван или на пол и обнять ее, – но она сжала свои руки так, словно он собирался убежать, и губы сжала так сильно, что он вздрогнул от боли.

Так он и стоял рядом с нею на подгибающихся ногах, сжимая ее плечи и сам сжатый кольцом ее рук, обвитых вокруг его бедер, и то вскрикивал, то стонал, забыв обо всем, чувствуя только ее горячие губы – там, внизу, – только крупную дрожь, сотрясавшую все ее тело.

Нина не отпустила его и тогда, когда все уже кончилось в нем, когда стихли последние его судороги, такие долгие и сильные, словно что-то мучительное, болезненное выходило из него. Она и губ не разжала, хотя Георгию показалось, что она сейчас захлебнется.