Ловец мелкого жемчуга - Берсенева Анна - Страница 57

– Ой, жизнь наша горемычная! – Голос ее с каждой секундой набирал силу. – Ой, сестричка, родненькая, да что ж мы с тобой наделали?! Куда мы из родного дома уезжаем, на кого его покидаем?

– Говорила нам мамочка-покойница! – тут же подхватила Зоя. – Говорила: девки, не ходите парой, а то замуж не возьмут, мужикам одинаковые бабы не нужны! Не слушались мы мамочку – так оно и вышло!

Какая связь между покиданием родного дома и неудавшимся замужеством, было совершенно непонятно, но Георгий давно уже не пытался искать логику в том, что говорили и делали Малолетниковы. Сначала ему еще бывало их жаль – бестолковых, психованных, неудачливых, но потом они так измотали ему нервы, что для жалости просто не осталось сил. Разве что детей было жаль по-прежнему. Георгий видел, что Катенька слишком впечатлительна для такой жизни, а Сашкины глаза то и дело вспыхивали острым блеском, который в будущем не обещал ничего хорошего.

Услышав материнские причитания, дети тут же прибежали на кухню и дружно зашмыгали носами, тоже собираясь зареветь.

– Саня, Катя, свои вещи собрали? – спросил Георгий. – Ну-ка пошли, я проверю. Забудете что-нибудь, потом ищи-свищи, тут ведь ремонт начнется. А Гошка где, не убежит под шумок? – поинтересовался он у Кати.

– Не-а, он в корзинке сидит и платком сверху завязан, – ответила та. – Только мяукает очень, боится, наверно.

Пройдя по комнатам, Георгий обнаружил, что сестры все-таки готовились к переезду: замызганные паркетины были сорваны с пола и уложены в большие картонные коробки.

«Еще бы день, – подумал он, – и прямая бы мне дорога в психушку».

С просьбой еще немного подождать пришлось выходить к водителю дважды, потом наконец явились дворники, подрядившиеся перевезти малолетниковский скарб. Георгий смотрел, как таскают из квартиры узлы, сумки, мешки с пустыми банками и бутылками, облезлые банные веники, линялые тряпки, жуткого вида матрасы…

– Георг! – вдруг услышал он. – Как я рада вас увидеть!

Ульрике только что подъехала к дому и, закрывая машину, радостно махала ему рукой. Он быстро шагнул к ней, потом пошел еще быстрее, она тоже шла ему навстречу, и они чуть не столкнулись под кроной старой липы.

– Здравствуйте, Ульрике, – сказал он, чувствуя, как целый сноп ясных лучей хлынул из ее глаз прямо ему в лицо. – Я тоже очень рад.

Эта обыкновенная вежливая фраза совсем не передавала того, что он чувствовал, глядя на нее: безграничного, всепоглощающего счастья. Но – наверное, из-за того что она не знала готовых конструкций русского языка, – Ульрике расслышала не то, что он сказал, а то, что он почувствовал. И, наверное, язык его чувств был так прост и прям, что она смущенно отвела глаза.

– Я вспоминала нашу беседу, – сказала она. – И я думала, что мы могли бы снова повидаться.

– Надо еще что-нибудь объяснить? – улыбнулся он.

– Нет-нет, не объяснить, – покачала головой Ульрике. – Я хотела бы пригласить вас куда-нибудь в кафе, чтобы посидеть и поболтать. Вы имеете свободные вечера?

– Конечно! – обрадованно сказал Георгий. – Да у меня все вечера свободные!

Она улыбнулась его горячности, и, глядя, как мгновенно мелькает на ее щеке ямочка, он вдруг подумал, что Ульрике старше его. Это была странная мысль, внешне она ничем не подтверждалась, и уже в следующую секунду Георгий об этом забыл.

– И мы можем повидаться прямо сегодня? – спросила Ульрике.

– Даже прямо сейчас, – кивнул он и тут же прикусил язык.

Проклятые сестрицы! Ни разу за все время, которое ему пришлось с ними возиться, Георгий так сильно не хотел от них избавиться!

– Сейчас вы заняты, – улыбнулась Ульрике. – Я вижу, ваши женщины переезжают?

– Мои женщины!.. Да век бы их не видать, – пробормотал он, а погромче сказал: – Сейчас они погрузятся, потом я их по новым квартирам развезу и вернусь. Это все часа три займет, не больше!

– Это очень хорошо, – кивнула она. – Я должна еще сделать несколько звонков, а через три часа я буду вас ждать. Здесь рядом есть и Старый, и Новый Арбат, и мы найдем какое-нибудь кафе, да?

– Да. – Он чувствовал, что широкая и наверняка глупая улыбка не сходит с его лица, и одновременно думал о том, что не успеет переодеться. – Позвонить вам по телефону или зайти?

– Как вам будет удобнее, – улыбнулась Ульрике. – Первый раз вижу, что русские были такие… как сказать… церемонные!

– Да я вообще-то не очень церемонный, – улыбнулся в ответ Георгий. – А что, сильно вас уже достали?

– Что такое – достали? – спросила она.

– Ну, это то же самое, что надоели.

– Нет-нет, совсем нет! Мне очень здесь нравится, я не могла так даже ожидать. Но моя подруга, к напримеру, говорит, что у вас нормально прийти без предупреждения, и даже ночью?

– Это сколько угодно, – согласился Георгий.

– Жо-орка-а! – раздался истошный Любин вопль. – Да успокой ты эту дуру, она кота потеряла!

– Извините, – торопливо проговорил он, только сейчас расслышав Катенькин отчаянный плач, – я тут…

– Да-да, конечно! – воскликнула Ульрике. – Извините меня, что я помешала!

– Через три часа бу-уду! – крикнул он на бегу.

– Я слышала, что раньше эта улица выглядела иначе. Не так… китч. – Круглый мраморный столик стоял прямо у окна кафе, то есть не у окна даже, а у огромного, от пола до потолка, витринного стекла, сквозь которое Ули с интересом разглядывала пестрый и шумный Старый Арбат. – Есть песни Булата Окуджавы про то, какой улица Арбат был раньше, я их слышала.

– Я вообще-то тоже только в песнях слышал, – сказал Георгий. – Ну, и читал, конечно. Ведь Арбат давным-давно другой был, а я в Москву всего два года назад приехал, только таким вот его и видел.

– Ты жил в провинции? – с интересом спросила Ули. – Это правда, что Москва и вся другая Россия – совсем различные страны?

– Не знаю, – пожал он плечами. – Я тоже сто раз это слышал, но мне кажется, это просто расхожая истина. То есть полуправда.

– Как ты сказал? – переспросила она.

По тому, какими серьезными стали ее глаза, как наморщился лоб, Георгий догадался, что она ничего не поняла.

– Извини, – улыбнулся он, – это я красивости напустил. Ну, если попросту: Москва и провинция отличаются очень сильно, но все-таки не настолько, чтобы считать их разными странами. Я думаю, Париж тоже не такой, как французские деревни.

– Любой мегаполис различается от провинции, – пожала плечами Ули. – Но мне показалось, что в России все-таки не только эта причина. У вас очень много бедных людей, и я думаю, в провинции значительно больше, чем в Москве. Есть просто очень бедные люди! И так ужасно, что им никто не помогает.

– А разве во всем мире не так? – спросил Георгий. – Есть бедные и богатые, с этим ничего не поделаешь.

– Весь мир давно так не живет, – покачала головой она. – Все помогают тем, у кого нет возможности зарабатывать деньги. Я вчера видела двух детей, совсем грязных, и они просили деньги у проходящих. Это такой ужас! Я такое видела только в Уганде, когда была в командировке, но ведь Россия – это все-таки не Африка.

– Вообще-то да, – смутился он. – Когда дети… Хотя, скорее всего, они просто работают на каких-нибудь криминальных дядь и всю выручку им сдают.

– Все равно это ужасно, – повторила Ули. – Дети не должны работать на криминал, государство не может это допускать. Зачем тогда вы платите налоги?

Конечно, она была права, но ему меньше всего хотелось сейчас обсуждать социальные проблемы. Да ему вообще было наплевать сейчас на социум – хватило сестер Малолетниковых! – он хотел только чувствовать, как ее ясный взгляд касается его лица, просто физически касается… Ульрике сразу же предложила перейти на «ты» и сказала, что ее можно называть просто Ули.

– Это мое короткое имя, да? – сказала она. – По-немецки имена очень просто, не так, как по-русски. О, по-русски очень сложно! У нас есть специальные словари для славистов, и там написаны все варианты, потому что иначе нельзя читать ваши книги. Анастасия, Настя, Настенька, Настасья Филипповна… Очень трудно понимать, что это одна и та же женщина!