Первый, случайный, единственный - Берсенева Анна - Страница 62

– А я ей скажу, – подал голос Артем. – Вы, Надежда Павловна, если уж всерьез меня не воспринимаете, то хотя бы не демонстрировали этого так откровенно.

Видимо, трехмесячная совместная жизнь с тещей имела и положительную сторону: Артем перестал обращать внимание на ее строгий вид и тон.

– Мы ей и сами чего-нибудь сварганим, – подключилась Полина. – Пирожки, понятно, выстряпывать не будем, но курицу на соли – без проблем.

Курица на соли была фирменным блюдом бабушки Мили еще в те времена, когда ни о каких микроволновках никто и слыхом не слыхивал. Эмилию Яковлевну очень устраивало то, что с птичкой вообще не надо возиться – даже приправами начинять, даже следить за ее приготовлением, – только положить на рассыпанную по сковородке соль и засунуть на два часа в духовку. Полина тоже считала, что курица на соли – оптимальная еда для человека, который хочет заниматься еще чем-нибудь, кроме приготовления пищи.

– Вообще-то можно пельменей налепить, – сдаваясь, проговорила Надя. – Я бы заморозила, а вы бы их потом варили понемножку…

– Лепи, – разрешила Полина. – И езжайте вы все куда-нибудь поскорее, а то в глазах от вас рябит.

В общем, все разъехались так быстро, как и ожидать было невозможно, и Полина была этому очень рада. Особенно после отъезда Георгия, когда настроение у нее стало такое, что лучше было в таком настроении не показываться пред мамины зоркие очи.

Неделю назад, забежав к Еве с очередной порцией пельменей и еще чего-то, извлеченного из морозильника и разогретого, она застала сестру в состоянии счастливого возбуждения. Примерно в том же состоянии находился и Артем, но у него к этому добавлялось еще и смущение.

– Вот, тещу воспитывал, – сказал он, – а сам и правда…

– У него выставка будет в Праге, ты представляешь? – сообщила Ева.

– Не то чтобы у меня, – объяснил Артем, – но я тоже участвую.

– И ему предлагают туда ехать! – Евины глаза светились так, что в них не было видно даже обычной глубокой поволоки. – А он – какие-то глупости…

Живот у Евы был теперь такой большой, что возвышался над кроватью, как гора Килиманджаро. Даже не верилось, что он принадлежит ей, а не существует отдельно. Очень уж прозрачное, совсем бесплотное стало у нее лицо, и странно оно выглядело в сочетании с этим огромным, тяжелым животом.

– Ну как я уеду? – расстроенно сказал Артем, быстро проводя рукой по ее прозрачной щеке; вторая его рука лежала у Евы на животе. – Как назло, даже мама моя в командировке!

– Опять начинается, – вздохнула Полина. – Ладно теща, а ты-то чего? – обратилась она к Артему. – Тоже будешь квохтать, что я пельменей не сварю и гранатов не куплю?

– Я же целыми днями под наблюдением, – подхватила Ева. – Тема, я ведь здесь как в колыбели, неужели ты не видишь? Я у них уникальная, они со мной носятся, как…

– С писаной торбой, – подсказала Полина: ей хотелось взбодрить Артема.

– Студентов каждый день ко мне водят, – улыбнулась Ева. – Я никогда еще не чувствовала себя настолько полезной обществу!

– Прям как собака Павлова, – хихикнула Полина. – Так что вали, Темка, в свою Прагу, выставляй фотки, пей пиво и не переживай. Надолго тебя зовут?

– На десять дней всего, – сказала Ева. – Есть о чем говорить!

Говорить, по Полининому мнению, действительно было не о чем. До сегодняшнего дня, когда самой ей вдруг захотелось уехать, и желательно на край света, и вот именно что на край света.

Часть III

Глава 1

Никогда еще Георгий не чувствовал свое тело как отдельный, совершенно ему не принадлежащий предмет.

Да ему и в голову никогда не приходило думать о своем теле. Он – это был он, весь как есть, и тело тоже, и оно было настолько послушно ему, что не заставляло о себе думать.

А теперь все оно, большое, тяжелое, казалось Георгию какой-то резиновой оболочкой, в которую сам он неизвестно почему и неизвестно зачем помещен. И непонятно было, что же такое он сам – мысли, чувства, желания? Мыслей не было никаких, желаний тем более, а чувства если и сохранились, то лишь в виде тупой, непроходящей боли.

Он даже помнил, когда это с ним началось. Когда лежал на дне бетонной ямы, задыхался и слышал, что сердце бьется так громко, словно находится уже и не в нем, а где-то вовне, и никогда не вернется обратно. И себя он тогда видел словно бы извне, откуда-то сверху – лежит, скрючившись, с синим лицом и чувствует, как вместе с последними сиплыми выдохами уходит жизнь.

А может, дело было не в нюансах самоощущения, а просто в том, что силы совершенно оставили его. Все вдруг сказалось разом – и сидение в сырых ямах, перемежавшееся допросами и побоями, и многодневный голод, и удар обеих смертей, Сашиной и маминой… Странно было, что силы оставили его именно теперь, когда все это было позади, но, наверное, так оно и должно было произойти, так оно со всеми и происходило, и именно это имел в виду Полинин брат, когда сказал: «Мало тебе будет уколов, Георгий, к врачам бы надо. Оттуда здоровым никто не возвращается».

Конечно, Полинин брат был прав, да и сразу было видно, что он понимает, как и чем ломает человека жизнь. Но к врачам Георгий идти не хотел. Он не хотел теперь делать для себя ни-че-го.

Умом он понимал, что надо как-то прилаживаться к жизни, раз уж выжил, и надо подумать о том, чем он будет теперь заниматься, и куда-то пойти, и что-то сделать, да хоть паспорт новый получить, что ли… Раньше все это не представляло для него ни малейшей сложности. Два года маклерской работы приучили его легко справляться с теми трудностями, которые приводят в замешательство большинство людей: идти в какую-то контору, все равно, в паспортный стол или в деканат ВГИКа, общаться с чиновными дамами, которые всячески будут тебе демонстрировать, что ты никто и звать тебя никак, о чем-то с ними договариваться… Чиновных дам Георгий видел насквозь и не боялся, а договариваться научился с кем угодно и о чем угодно. Попробовал бы он иначе расселить коммуналку, состоящую из десяти семей и тысячи капризов!

Но сейчас он ни о чем договариваться не хотел. Ни о чем! Даже о том, о чем договориться было просто необходимо: о кассетах, которые он привез из Чечни.

Георгий понимал, что, по контракту, весь отснятый материал принадлежит английской телекомпании, которая всего лишь наняла их с Валерой Речниковым для того, чтобы они этот материал отсняли. Но отдавать кассеты кому бы то ни было, пусть даже обладателю самозаконнейших прав, он не собирался. Он чувствовал в связи с этими кассетами обязательства – да и то лишь обязательства материальные – только перед родными Валеры, которых собирался отыскать, а больше ни перед кем. И он нисколько не покривил душой, когда сказал Вадиму, что убьет каждого, кто попытается предъявить права на эти кассеты.

Но ведь того, кто мог предъявить права, надо было все-таки поставить в известность о своих намерениях. И, главное, надо было что-то сделать с этими кассетами, не для того же он их снимал, чтобы они лежали, как мертвые, в рюкзаке. И Саша – не для того…

Надо было – но он не мог.

Он мог только лежать с утра до вечера, а потом с вечера до утра на широкой деревянной кровати и словно бы со стороны видеть: вот, лежит на кровати чье-то бессмысленно большое тело, тяжелое, отдельное, чужое…

И только Полина была тем единственным, что как-то связывало его с жизнью.

Георгий и сам не понял, как это произошло, что он соотносит себя только с нею. С ее появлением в дверях комнаты, с тем, как она смотрит на него из-под длинной рыжей челки своими похожими на темные виноградины глазами – чуть исподлобья смотрит, как будто сердится, а потом вдруг начинается где-то в глубине ее глаз улыбка и постепенно расцветает… С тем, как она рассказывает про кота Егора, слопавшего целую вазочку варенья «яблочный рай», и злится на то, что Георгий переживает из-за испачканного кровью покрывала…