Первый, случайный, единственный - Берсенева Анна - Страница 76

– Так это я с тобой по телефону разговаривала? – догадалась Полина.

– Ну да, – кивнула Иза. – Только я ведь не знала, что ты совсем ничего не соображаешь. Может, и предупредила бы… Платон же мне сразу сказал: я, мол, в Москве такую девочку подцепил – закачаешься, скоро сюда ко мне прилетит.

– От чего качаться-то? – удивилась Полина. – Сама же говоришь, на вид мне больше шестнадцати не дашь. Что ему, шикарных женщин не хватает?

– Ему? – засмеялась Иза. – Да уж ему всего хватает, чего только его левая пятка пожелает. А насчет себя – это ты зря. Ты из себя вся оригинальная, сама рыженькая, глазки блестят, живенькая такая. А к тому же Платон… Ну, любит он малолеток, – объяснила она. – Даже не то чтобы малолеток, не педофил же он, а просто надоели ему женщины в теле. По-моему, он и с Валькой своей только из-за этого развелся. Она у него как раз шикарная, как ты говоришь, была, но не в его вкусе, вот он и дал ей пинка под зад. Даже сына не отдал, хоть ему этот Феденька вообще-то не больно нужен, его бабушка воспитывает. Ну а девчонки – это ведь все-таки морока, какой Платон ни есть начальник. Однажды такой скандал был, еле замяли. Так что ты ему по всем статьям подходишь. Во-первых, совершеннолетняя, во-вторых, не местная, никто спасать не прибежит… Да ты не бойся, – вдруг спохватилась Иза. – Я тебя не собираюсь Платону сдавать, что я, совсем уже? Переможется! – усмехнулась она. – Думает, все с ним трахаться обязаны. Ладно я – секретарше положено, да и Петюня мой все-таки под ним ходит. Ну а ты-то вольная птица. Или, может, хочешь попробовать? – хихикнула она. – Платоша вообще-то, когда трезвый, то мужик ничего. Грубоват, конечно, но и от этого можно удовольствие словить.

– Нет уж, спасибо, – передернулась Полина. – Только куда же я до послезавтра денусь, Иза? Раз, ты говоришь, в гостинице меня легко найти… И вообще… Понимаешь, я только в Домодедове увидела, что у меня билет в один конец, – объяснила она. – Не возвращаться же было. И я же думала, он мне заказ хочет сделать, может быть, аванс даст…

– Говорю же, совсем дурочка! – ахнула Изабелла. – Ты что, мужиков только на картинке видела?

Полина сочла за благо не отвечать на этот вопрос. Да и что можно было ответить? Она и сама понимала, что большего идиотизма, чем ее поведение, невозможно вообразить.

– Может, ты мне денег на билет одолжила бы? – жалобно попросила она. – Я бы тебе сразу прислала, честное слово! Хочешь, паспорт оставлю?

– Без паспорта тебя в самолет не пустят, – засмеялась Изабелла. – Да ладно, зачем мне твой паспорт? Дам я тебе на билет, авось не обманешь. Прямо жалко тебя, – добавила она. – Как ты мужа себе найдешь с таким-то к ним, к козлам, доверием?

Иза давно уснула, а Полина все ворочалась на диване в гостиной ее просторного, почти как у Платона, дома. Слишком много событий произошло за последние сутки, чтобы она могла уснуть. И, главное, все эти события были одно другого гаже, и сама она была в них виновата, и сама себе была поэтому противна.

И еще – она просто боялась засыпать, потому что могло опять присниться, что Георгий ее обнимает. А проснуться и понять, что это только сон…

Поэтому Полина лежала, поджав колени под подбородок, и рассматривала в полумраке обстановку комнаты. Хотя рассматривать было, в общем-то, нечего. И мебель, и ковры, и посуда – все это точно подпадало под определение «как у людей». Мебель была тяжелая, полированная, с золочеными накладками, посуда – хрустальная, ковры – многочисленные. Пожалуй, выделялось во всем этом благолепии только одно небольшое панно, висящее на стене как раз над диваном. На нем был изображен мохнатый мамонтенок. Он был выткан из коричневой, явно некрашеной шерсти разных оттенков, он был живой и теплый – Полина даже рукой его потрогала.

«Мозаика! – чуть не плача, подумала она, гладя шерстяного мамонтенка. – Кому и правда все это надо?»

Может быть, сон все-таки сморил бы ее, но тут в прихожей раздался такой грохот, что Полина мгновенно вскочила, словно пружиной подброшенная.

– Изка! – услышала она и догадалась, что грохот – это стук в дверь. – А ну, быстро открывай!

Не узнать голос Платона – даже не голос, а рев – было невозможно. Полина почувствовала, как сердце у нее заколотилось о ребра.

«Кто нас обидит, три дня не проживет», – пронеслось в голове.

Самое удивительное, что этот бешеный вопль не сразу разбудил Изабеллу.

– Ну, кому там?.. – раздался через пару минут ее сонный голос. – Да иду, иду, чего дверь ломаешь?

– Иза, я… – прошептала Полина, когда та проходила мимо ее дивана. – Ты… Как же…

– Помолчи, а? – негромко сказала Изабелла. – Водки вон выпей, успокойся.

– А если он дверь выломает? – снова шепнула Полина.

«А если ты ему все-таки откроешь?» – подумала она при этом.

– Нашу дверь и мамонт не выломает, – ответила Иза. – А я не дура, чтоб ему открывать.

Полине стало стыдно. Видимо, ее мысли были слишком отчетливо написаны на лице, если Иза прочитала их словно по книге.

– Открывай, Изка! – надрывался под дверью Платон. – У тебя она, больше негде ей быть!

– Ты что, Платон Федотыч, водки перекушал, а? – завопила в ответ Изабелла. Полина даже опешила: она и предположить не могла, что в голосе изящной Изы могут звучать такие базарные нотки. – Кто – она?

– Девка московская, как будто не знаешь! – донеслось из-за двери. – У кого еще ей быть, когда из поселка никто не выезжал?!

– У кого кому быть, это я не знаю, – неожиданно вкрадчивым голосом произнесла Иза, – а вот что Антонине Николаевне пора домой возвращаться, это точно… Ты, Платоша, без матери совсем с катушек съехал! А ведь она меня просила за тобой приглядывать. Я не я буду, если сегодня же ей не позвоню! Кто обещал, что больше ни капли? Забыл, как тебя трое суток глюкозой откачивали? – грозно добавила она.

Самое поразительное, что упоминание о матери произвело на Платона просто волшебное действие. Видимо, он все-таки еще не протрезвел и реагировал только на отдельные сигналы, самым сильным из которых имя матери как раз и было.

– Ну чего ты, чего? – глухо пробубнил он. – Какое – с катушек? Я и не пил, считай… А куда же она тогда делась?

– Вот что, Платон Федотыч, – распорядилась Иза, – я бы тебя сама домой отвела, да одеваться неохота. А Петюня, если помнишь, в Алдан командированный. Так что давай уж сам – потихоньку, ножками, тут недалеко.

– Открой, а? – уже примирительным тоном сказал Платон. – А то я буду думать, что она у тебя!

– Думать ты можешь что хочешь, – отрезала Иза, – а открывать я тебе не собираюсь. Ты ж не в себе, Платон, того и гляди ковры заблюешь! И вообще, – напомнила она, – у тебя завтра, то есть уже сегодня, между прочим, переговоры с немцами. Если Антонина узнает, что зря их к тебе направила…

– Ладно, Изка, не злись. – Платон все-таки стукнул ногой по двери. – Злобная ты баба, и как я тебя только терплю?

– Ну так поищи добрую! – засмеялась Иза. – Она тебя по ночам будет в дом пускать, зато днем ты у себя в офисе никаких концов не отыщешь. Злобная я ему, видите ли! Чем добрее, тем дурее, не знаешь, что ли?

– Неужели ушел? – спросила Полина, когда крики за дверью стихли.

– Нет, в сугроб залег! – хмыкнула Иза. – У нас тут не Москва, долго под дверью не простоишь. «Я здесь, Инези-илья!» – пропела она. – Вот гад Платошка, не дал поспать! Да не дрожи ты так, – сказала она, бросив на Полину быстрый взгляд. – Чего мамонту моему в хвост вцепилась?

– Теплый он, – улыбнулась Полина. – Успокаивает.

– Он из конского волоса, – объяснила Иза. – Якутская традиция, ручная работа. Это одноклассник мой делает, художник. Я тебя завтра отсюда утром вывезу, – сказала она. – И до самолета пристрою куда-нибудь, не бойся.

– В мешке вывезешь, что ли? – невесело усмехнулась Полина. – Охрана же…

– Охрана! У меня машина японская, с тонированными стеклами, – похвасталась Иза. – А обыскивать меня никакая охрана не будет – побоится. Говорю же, Платонова секретарша – это у нас особая статья. Не бойся, Полинка! Ну что мы, сами за себя не постоим? – И подмигнула, весело сверкнув черно-голубыми глазами.