Портрет второй жены (Единственная женщина) - Берсенева Анна - Страница 56

– Для чего вы пришли? – спросила Лиза.

В эту минуту ей было даже все равно, уйдет Юлия сейчас или будет сидеть здесь час, два – хоть до бесконечности; ощущение времени так и не возвращалось к ней.

– Действительно, для чего? Это глупо – приходить к вам и выяснять отношения. Но я же сказала: мне просто хотелось посмотреть на вас. Разве я не имею права на это любопытство в такой неординарной ситуации, какая сложилась с недавних пор в нашей с Юрой семье? Мы ведь знакомы с ним двадцать пять лет – вернее, даже больше. Вы можете себе вообразить, что это довольно много?

Двадцать пять лет! Произнесенная вслух, эта цифра потрясла Лизу. Да, она знала, что Юлия – его давняя, детская еще любовь, ей говорили об этом Рита и Сергей, но только сейчас она вдруг поняла, что Юра знал и любил эту женщину еще тогда, когда ее, Лизы, не было на свете…

– Да, звучит впечатляюще, – сказала Юлия, заметив смятение, промелькнувшее в Лизиных глазах. – Мне и самой не верится иногда, но это так: я помню своего мужа столько, сколько помню себя. Вы думаете, он сможет это перечеркнуть из-за одного взгляда юных глаз – даже таких прелестных, как ваши?

– Чего вы хотите от меня? – спросила Лиза, удивляясь тому, как спокойно звучит ее голос.

Кажется, и Юлия слегка удивилась этому. Во всяком случае, именно тень изумления промелькнула в ее быстром взгляде, брошенном на Лизу.

– Ни-че-го! – отчеканила она. – Я хотела, чтобы вы подумали о том, что вы делаете с ним, на что его обрекаете. Я понимаю, было бы глупо требовать, чтобы вы подумали обо мне, о моих чувствах. Ваш эгоизм в этом отношении вполне естественен. Но о нем вы все-таки могли бы подумать, не правда ли? Не знаю, успели ли вы понять, до какой степени он способен на глубокие переживания.

– Успела, – ответила Лиза. – Вы попали точно в цель, Юлия…

– Георгиевна, – спокойно подсказала та. – Вот и хорошо, что вы так проницательны. И неглупы, вероятно, особенно учитывая ваш юный возраст. Поэтому я не буду долго вас задерживать. Если вам нравится быть источником его душевных мук, вы будете продолжать себя вести так, как сейчас, если нет – вы сами найдете способ его от этих, мягко говоря, волнений избавить. Разумеется, я не призываю вас к каким-то трагическим поступкам, Боже упаси. Надеюсь, вы сами найдете приемлемый для всех выход.

Произнеся эту длинную и отчетливую фразу, Юлия поднялась со стула. Легкая волна запаха ее духов докатилась до Лизы. Юлия пошла к двери, на минуту остановилась на пороге прихожей.

– Милая девушка, – сказала она, – жизнь длинная, у вас будет еще много влюбленностей. Заметьте, я не подозреваю вас в корыстных побуждениях – что-то в вашем облике исключает такую возможность. Но, уверяю вас, и в этом смысле ваша жизнь как-нибудь устроится. Сейчас так много состоятельных мужчин, правда? А его надо пожалеть и оставить в покое, вы же сами это понимаете. Ведь вы не собираетесь сражаться за него со мной, как львица?

– Как львица? – Лиза слегка вздрогнула. – Нет, я не львица, зря вы беспокоитесь. С вами я, может быть, и сражалась бы, но для чего мне победа над Юрой?

Лиза смотрела на Юлию спокойно. Совершенно неважно было, что еще скажет теперь эта женщина, дело было не в ней и не в ее словах.

Юлия всмотрелась в Лизу с еще большим вниманием. Казалось даже, что она хочет задержаться, сказать еще что-то… Но если такое желание и мелькнуло в ее глазах, она тут же сдержала его.

– Прощайте, всего вам хорошего. Я рада, что вы меня правильно поняли, – произнесла она.

– Прощайте, Юлия Георгиевна, – сказала Лиза ей вслед.

Юлия набросила на плечи шубу, легко, точно бывала здесь не раз, отперла дверь и исчезла в полумраке лестничной площадки. Лиза осталась стоять посредине комнаты.

Легкое душевное возбуждение, охватившее ее с появлением Юлии, мгновенно прошло.

«Что ж, она не сказала мне ничего, чего я без нее бы не понимала, это правда», – подумала Лиза.

Ей показалось даже, что Юлии и не было вовсе, что ей все померещилось. И только едва уловимый тонкий запах духов подтверждал недавнее присутствие этой невообразимо прекрасной женщины с золотым ореолом волос.

Теперь Лизино оцепенение стало особенно странным. Течение времени не восстановилось для нее, но каждое ее движение стало четким, быстрым, словно подчинялось какой-то осмысленной цели. Она принесла из прихожей дорожную сумку, поставила на диван. Потом вдруг заметила, что снятая с телефона трубка так и дышит короткими тревожными гудками, и положила ее на рычаг. Потом распахнула шкаф, сняла несколько платьев с вешалки, бросила в сумку. Сверху, даже не завернув, положила какие-то туфли, попавшиеся ей в прихожей, принесла из ванной зубную щетку и мыло, бросила поверх туфлей. Она словно бы выполняла какой-то ритуал под названием «сборы в дорогу» – на самом деле ей было совершенно неважно, что взять с собой, ей вообще ничего не нужно было.

Застегнув сумку, Лиза оделась и остановилась на пороге, обводя комнату прощальным взглядом. Здесь не было ничего, что напоминало бы о Юре, и поэтому комната казалась ей пустой оболочкой, и ничто в ее душе не дрогнуло, когда она запирала снаружи дверь. Лиза машинально вскинула к глазам руку с часами: поезд уходил поздно, она наверняка должна была успеть на Белорусский вокзал.

Садясь в остановившуюся перед нею машину на противоположной стороне Ленинградского проспекта, Лиза не видела, как темно-синий «Опель» Псковитина резко повернул к ее дому, а через пять минут стремительно влетел в переулок Юрин спортивный «Форд».

Глава 4

Когда Лиза сказала ему однажды: «Но себе-то можно приказать», он посмотрел на нее с уважением, словно она говорила нечто, ему неведомое. Но это было уважение только к ней самой, а не к ее словам. То, о чем она, возможно, задумалась впервые в жизни, давно уже было для Сергея Псковитина непреложным жизненным законом.

Он понимал, что иначе просто не выдержит. Наверное, ни один человек на свете, глядя на этого могучего мужчину, не подумал бы, какую глубокую внутреннюю робость испытывает он перед жизнью. Нет, он не боялся ничего, чего принято бояться, чего боится большинство людей: нелепой и случайной смерти, боли, болезни. Все это казалось ему недостойным даже внимания, не то что страха.

Его страх – если это мучительное чувство вообще можно было назвать страхом – сидел гораздо глубже: он не выдерживал того необъяснимого, что содержит в себе человеческая душа, что способно сломать ее хрупкую оболочку и бросить ее в хаос такого же необъяснимого мира.

Он был вполне здоров психически, и это не раз подтверждали строгие медкомиссии, но мучительное, неизбывное чувство одиночества, заставлявшее его покрываться холодным потом не от ночного кошмара, а средь бела дня, – это чувство не поддавалось никакому медицинскому учету.

Единственное практическое правило, которое он выработал для себя, – был жесткий, безжалостный и постоянный контроль собственных чувств и поступков. Не позволять себе задумываться о том, что непонятно, подчинять каждое свое действие только соображениям целесообразности, вообще, совершать только практически необходимые действия – все это помогало ему обуздать необъяснимость и непонятность мира.

Он и в военное училище пошел, конечно, только из-за этого. Там и стараться особенно не приходилось, жизнь волей-неволей подчинена была дисциплине, а когда утром надо было одеться за сорок пять секунд, некогда оказывалось размышлять о бесконечном дне впереди.

Если бы Юра не отдалился от Сергеевой жизни, не исчез из нее, все было бы иначе. У Псковитина никогда не было особенной тяги к воинской дисциплине, он был вполне в состоянии рассуждать и принимать решения самостоятельно и едва ли избрал бы для себя военную карьеру, в которой до принятия самостоятельных решений приходится пройти долгий путь.

Но Юра ушел, уехал и исчез, хотя Москва была совсем рядом, можно было доехать на электричке.

И Псковитин схватился за соломинку.