Последняя Ева - Берсенева Анна - Страница 64

Ева тихо засмеялась в темноте этому совпадению.

– Ева, – сказал, помолчав, Лев Александрович, – выходи за меня замуж. Мне страшно подумать, что тебя могло не быть в моей жизни.

Тоненькая струна, совсем притихшая было в ее сердце, забилась, задрожала с прежней силой от того, что прозвучало в его голосе.

– Не отвечай сразу, подумай, – сказал он. – Я понимаю, ты можешь еще не чувствовать ко мне… Вот так, сразу. Но подумай все-таки, хорошо? С моей стороны это очень серьезно, и я думаю, что уже проверил свои чувства.

Ева плохо представляла, что значит эта фраза, которая так часто встречалась в старых романах: проверить свои чувства… Как их проверяют, чем? Но голос его звучал искренне, и она была благодарна ему за то, что он не требует немедленного ответа. Она действительно не знала сейчас, что сказать – вот так, сразу…

– Принести еще ликеру? – спросил Лев Александрович. – Тебе понравилось, я заметил.

Глава 8

Да, никогда еще Ева не жила так безмятежно, как этой весной, в которую ей исполнилось тридцать три года.

После той ночи все ее дни проходили под знаком скорых жизненных перемен, но, как ни странно, именно это придавало спокойствие ее дням.

Они по-прежнему часто встречались, Лева по-прежнему заезжал за ней к концу уроков, и Ева еще несколько раз оставалась у него на ночь. При этом он предлагал поехать к нему в каждую их встречу, а не только тогда, когда находил это необходимым для себя. Иногда Ева отказывалась – если, например, назавтра у нее был первый урок, или надо было дополнительно подготовиться к чему-нибудь, то есть невозможно было не заехать домой. Иногда соглашалась, и эти вечера и ночи с ним были неизменно хороши.

Лева умел продумывать приятные мелочи, это Ева давно уже заметила. Она могла быть уверена, что к ее приходу непременно будет ужин – правда, состоящий из холодных закусок, но всегда из очень хороших: красная рыба, черная икра, какие-то необыкновенные сыры пяти сортов… Продукты – во всяком случае, к ее приходу – он покупал не в сомнительных киосках, а в супермаркете на Лубянке – бывшем знаменитом на всю Москву сороковом гастрономе.

– На уровне глаз, Евочка! – смеялся Лева. – В супермаркетах все рассчитано на таких клиентов, как я, – которые берут то, что находится на уровне глаз. Туда и выставляют самое дорогое…

Ева с удовольствием пробовала напитки, которые Лева ей предлагал, удивляясь полному отсутствию головной боли и вообще каких бы то ни было неприятных эффектов.

– Тебе, Евочка, согласно твоей утонченной внешности, должны нравиться сухие вина, – говорил Лева. – Но нравятся сладкие. Что ж, ты маешь рацию, как говорил один мой польский сокурсник по истфаку МГУ.

К сладким винам относился настоящий португальский «порто», который он наливал из пузатой бутылки в низкие бокалы с серебряными вензелями, нанесенными на хрустальные бока.

Однажды Лева попросил Еву заехать с ним в антикварный магазин на Арбате, чтобы взглянуть на напольные часы, которые он давно уже присмотрел для гостиной. Еве понравился хрипловатый торжественный бой – и часы немедленно были куплены, хотя стоили гораздо дороже, чем какой-нибудь диван-«малютка». Впрочем, он и не собирался покупать диван-«малютку»: не тот у него был вкус.

Лева и одевался так, что его внешность сразу производила впечатление чего-то безупречного. Он любил мягкие пиджаки и пуловеры из натуральной шерсти с едва заметным рисунком, галстуки у него были только дорогие, как и обувь.

Но главное – ему всегда нужна была Ева. Она ни разу не слышала от него ссылки на головную боль, на дела, на важную встречу, которая помешала бы их свиданию. Казалось, в его жизни нет ничего, что он не стремился бы разделить с нею.

И как знать, не оттого ли им было так приятно вдвоем, что Ева не чувствовала к Леве той самозабвенной, изматывающей страсти, которая едва не сломала ее совсем недавно?.. Зато она испытывала к нему приязнь, даже нежность и с удовольствием принимала знаки его внимания, сама стараясь быть такой же внимательной к нему.

К тому же Ева была из тех женщин, которым необходима не только постель, но и умный, увлекающий разговор – даже и в постели. А на такие разговоры Лева был мастер. Он вообще был интересным собеседником и мог легко рассуждать на самые разнообразные темы.

Он и родителей ее очаровал в первый же приход в гости: сыпал искрометными шутками, рассказывал о Голландии и Германии, вспоминал какие-то истории из прошлого писательского быта. У родителей оказалось с ним много схожих воспоминаний: ведь Лева был их ровесником… Выяснилось, например, что «Последнее танго в Париже» с Марлоном Брандо они смотрели на подпольной кассете почти одновременно и чуть ли не в одном и том же доме.

Он понравился всем, кроме разве что Полинки. Но ее просто, как всегда, не было дома: она в последнее время вообще появлялась только на ночь, как месяц ясный.

И единственное, чего Ева не понимала: что удерживает ее от того, чтобы наконец сказать: «Я подумала, Лева, и я согласна»?

День первого апреля оказался неудачным и даже нервным, несмотря на розыгрыши, которые любили в их школе все – и ученики, и учителя.

После третьего урока в учительскую вошел Эвергетов и объявил:

– Дорогие коллеги, прошу всех учесть, что сегодня я никого к себе в кабинет не приглашаю и приглашать не собираюсь!

Дружный хохот был ему ответом: с самого утра каждого вновь входящего встречали в учительской сообщением о том, что его срочно вызывает директор – вот прямо сейчас, сию минуту. После десятого человека, стучащегося в его кабинет с вопросом: «Вызывали, Василий Федорович?» – Мафусаил не выдержал и прекратил это незамысловатое веселье.

Собственно, все было как всегда, и настроение Еве испортила на последнем ее уроке сущая мелочь; никто, кроме нее, ничего и не заметил.

Десятиклассница Наташа Величкина рецензировала ответы, прозвучавшие во время урока. Ева часто предлагала кому-нибудь сделать такой заключительный обзор, в этом не было ничего необычного, и к этому виду работы все привыкли.

Наташа отвечала слегка снисходительным тоном, но и это было привычно, хотя и не радовало. Ева с сожалением думала, что у этой красивой зеленоглазой девочки снобизм не возрастной, естественный, а более глубокий, от которого не так легко будет избавиться. Если она еще захочет избавляться…

Правда, в их школе Наташе хотя бы не приходилось особенно задаваться из-за того, что папа был крупным чиновником в МИДе. Высокопоставленных фигур среди родителей хватало, социальное неравенство почти не ощущалось, да и дети были достаточно хорошо воспитаны в своих интеллигентных семьях, чтобы не хвастаться родительскими заслугами.

– Ну, какой можно сделать вывод… – протянула Наташа, лениво стреляя подведенными прозрачными глазками. – Все отвечали хорошо, даже Плужников…

Ева ничего по этому поводу не сказала и только в конце урока назвала Наташину оценку – тройку.

– Почему «три»? – взвилась Величкина. – Что я не так ответила?

– Вы отвечали поверхностно, Наташа, – объяснила Ева. – Это понизило отметку на один балл. А на второй балл я вынуждена была ее снизить за ваше «даже». Мы оцениваем ответы, а не людей. Я думаю, это слово прозвучало оскорбительно для того, кого вы назвали. Прошу вас это понять.

Все одобрительно загудели, Наташа покраснела, но, обведя глазами класс, не почувствовала поддержки и села, глядя на Еву злыми, по-кошачьи сощуренными глазами.

«Вышло, что по носу ловко ее щелкнула при всех, – подумала Ева, закрывая журнал. – Но я ведь не хотела… Не хотела, а так оно и получилось!»

Этот маленький эпизод – когда она была права, но невольно проявила назидательное превосходство – испортил ей настроение. Ева шла по коридору к учительской, радуясь про себя, что уроки окончены, можно отправиться домой и не вести занятия в плохом состоянии духа.

– Ева Валентиновна! – услышала она незнакомый женский голос у себя за спиной. – Извините, можно вас на минутку?