Последняя Ева - Берсенева Анна - Страница 70

Смех у Эмилии был такой, что все сомнения в ее правоте развеивались моментально.

– Доходчиво, – снова кивнула Надя. – Прямо сейчас надо идти?

– Ну, можно все-таки позавтракать, – смягчилась Эмилия. – Значит, Клавочка, в астрах – послезавтра, а красное с декольте – через неделю. Все, дамы, я побежала, а то через полчаса явится бестолковый аспирант и по глупости своей подумает, будто я в рабочее время могла уйти к портнихе.

Дверь за нею захлопнулась.

– Вот кому невозможно противоречить, – покачала головой Клава. – Иди, Надежда, положи вещи, умойся, сейчас завтракать будем. Вот опять – появляется за неделю до командировки и вынь-положь два новых платья! А я только головой киваю, и ведь не из-за денег, хотя, конечно, платит она хорошо. Ну, мне не привыкать быстро шить.

Все это Клава рассказывала уже в комнате, ничуть не изменившейся за два года. Надя отметила про себя, что изменилась только сама Клава: новая прическа не просто молодила ее, а делала элегантнее.

Еще в прошлый Надин приезд Клавдия рассказывала, как в войну шила на самую шикарную одесскую проститутку Таньку, которая вовсю путалась с румынскими офицерами. Та прибегала к ней утром и восклицала, притопывая от нетерпения:

– Клавочка, нужен к вечеру халат – знаешь какой? Чтоб вот так вот – р-раз! – и распахивался мгновенно!

С тех печальных пор у Клавдии сохранилась целая стопка модных журналов, каких и помину не могло быть в СССР, – английских, французских, немецких. Она до сих пор шила по ним для самых требовательных клиенток, комбинируя фасоны. Что с того, если в Европе такая мода давно прошла: кто ее тут видел, эту моду!

Клава ставила на стол кастрюльку с вареными яйцами, тарелку с сосисками, вазочку с необыкновенно вкусными московскими конфетами «Столичные», расспрашивала о родителях, о дочке, разглядывала Евину фотографию… А Надя смотрела на нее и думала: вот, в одно мгновение и началась московская жизнь. И вроде ничего особенного – наоборот, надо сейчас идти стоять в какую-то очередь, – но почему же ей так легко и хорошо?

Оказалось, что Эмилия Яковлевна объяснила все неправильно: муку будут выдавать не днем, а почему-то с девяти вечера. Дверь домоуправления в подворотне – действительно грязной – была наглухо закрыта, а о сроках выдачи муки сообщало пришпиленное к двери объявление.

Вообще-то в этом не было ничего удивительного. Люди пришли бы, даже если бы муку выдавали ночью. Надя и сама не понимала, что это вдруг случилось с мукой и куда она так быстро исчезла. Отец что-то объяснял про разделение обкомов на городские и сельские, но она не очень поняла, да, по правде говоря, и не вникала. Во всяком случае, даже на Украине хлеб стал редкостью, а белые булочки в школах выдавал лично директор – по одной, а то и по половинке на ученика.

Надя собралась было уже пойти домой, чтобы вернуться к указанному времени, как вдруг вспомнила, что должен подойти Валька с расчетной книжкой. И где он будет ее искать? А у него ведь завтра какая-то контрольная… Наде стало неловко из-за того, что она как будто бы подводит сына Эмилии Яковлевны.

Она вышла из двора домоуправления, вернулась назад по Большой Ордынке. Подъезд дома, в котором жила Эмилия, тоже совсем не изменился – так же громыхал лифт, зияли лестничные пролеты и гулко отдавались шаги по затертым ступенькам.

И так же, как в прошлый раз, сын Эмилии Яковлевны сам открыл дверь. Только теперь на нем была не белая нейлоновая рубашка, а свитер – тоже светлый, вязаный. И темные, как спелый виноград, глаза так же смотрели на Надю.

– О! – воскликнул он. – Надя из Чернигова! А ты чего пришла? Мама звонила, я уже собирался бежать с расчетной книжкой. Только перекусить хотел.

В руке он держал бутерброд с желтым ноздреватым сыром.

– Ты поешь нормально, – сказала Надя. – Там только вечером муку будут давать, можешь не спешить.

– А-а… Ну, проходи тогда, – немедленно предложил Валя. – Проходи, Надя, вместе пообедаем.

Черниговский поезд пришел около двух часов дня, пока она ехала с вокзала, пока «завтракала», пока разбиралась с мукой… Увидев, как аппетитно Валя жует бутерброд, Надя почувствовала, что ужасно проголодалась.

– Есть гороховый суп, – сказал он, когда они прошли на большую общую кухню – ту самую, где под песни Окуджавы когда-то сгорел «яблочный пай». – Что уже прекрасно. Кроме того, есть эскалопы. Правда, сырые, мама сегодня утром купила на Страстном бульваре. Будем жарить или обойдемся?

По его лицу видно было, что ему хочется эскалопов, но неохота с ними возиться.

– Я могу поджарить, – предложила Надя. – Они же готовые, наверно? Тогда это быстро.

– Да? – Валя улыбнулся, и Надя с непонятной для себя радостью узнала его улыбку: вроде смотрит чуть исподлобья, и вдруг все лицо расцветает. – Тебе это правда не будет трудно?

– Правда, – в ответ улыбнулась она. – Доставай свои полуфабрикаты!

– Я тебя пока буду разговорами развлекать, чтобы тебе не было скучно, – сказал Валя, открывая один из стоящих на кухне невысоких пузатых холодильников. – Что тебе рассказать?

– Да что сам хочешь! Я, знаешь, еще не совсем в себя пришла, – призналась Надя. – Очень уж все быстро…

– Ты в Строгановское собираешься поступать? – поинтересовался он. – Интересно – художницей будешь… А я в Бауманском учусь, знаешь такое?

Эскалопы зашкворчали в золотистом масле, Надя убавила огонь и покачала головой:

– Не знаю… Что это – Бауманское?

– Высшее техническое училище – ну, вроде Политеха. Но фактически университет, если по уровню. У нас лучших в мире инженеров готовят!

– И ты будешь лучшим в мире инженером? – улыбнулась Надя.

– Ну, не знаю… – смутился Валя. – Как получится, конечно.

– А что ты будешь строить?

Она почувствовала, как сердце ее едва ощутимо сжалось от далекого воспоминания.

– Я не то чтобы строить, – объяснил Валя. – Я буду разрабатывать… двигатели летательных аппаратов. Понимаешь?

– Что значит – летательные аппараты? – удивилась Надя, отогнав воспоминание. – Самолеты?

– Не совсем… – Видно было, что он замялся, потом, словно решившись, сказал: – Ну ладно, ты же не будешь об этом болтать, да? – Надя кивнула. – В общем, это не самолеты, это ракеты…

– Раке-еты! – ахнула Надя. – Которые летают в космос?

Наверное, выражение лица у нее было ужасно удивленное, Валя даже улыбнулся. Но еще бы ей было не удивляться! Гагарин полетел в космос всего две недели назад, об этом говорили везде и всюду. Надя отлично помнила, как в день его полета все соседи выбежали во двор, плакали, целовались, поздравляли друг друга и, затаив дыхание, слушали радио.

– Да, – кивнул Валя. – Которые летают в космос. И не только в космос… Может, если повезет, я даже уеду работать на космодром Байконур. Но, Надя, ты извини: действительно не надо никому рассказывать. Я вообще-то не должен был тебе об этом говорить, но как-то…

– Я не буду, Валя, честное слово! – горячо пообещала она. – Я же понимаю… Все, готовы эскалопы, садись.

Эмилия Яковлевна появилась, когда процесс поедания эскалопов был уже почти завершен.

– Ого! – воскликнула она. – Что, уже отоварились? Надо же, как правительство о нас заботится – и пяти часов не прошло!

Узнав, что ее восхищение правительством преждевременно, Эмилия усмехнулась:

– Ну, значит, все в порядке: мы на родине. И ночь Страстного четверга проведем как положено – в очереди. Вы что сейчас собираетесь делать? – спросила она.

– А что, мам? – переспросил Валя.

– Я собираюсь, пока есть время до просмотра, сложить хоть пару ящиков, – ответила Эмилия Яковлевна. – По-моему, это не кончится никогда. Мы никогда не переедем, потому что упаковать все эти книги просто невозможно. Мы на новую квартиру переезжаем, – объяснила она Наде. – Хотя я, по правде говоря, уже не понимаю, зачем. Конечно, Аэропорт – не Ублюдково какое-нибудь, вишни даже какие-то растут в бывших садах… Но все равно. Ездить на работу в метро… Ужас!