Последняя Ева - Берсенева Анна - Страница 76

Кровать была узкая, рядом не было стула, тумбочка стояла с другой стороны. Надя не могла заставить себя оглядеться, чтобы найти и взять стул, – не могла оторваться от его неузнаваемого лица, искаженного мучительным видением. Она присела на корточки у кровати – так, что ее лицо оказалось вровень с Валиным.

– Валя, я здесь, – позвала она, не умея даже удивиться спокойствию своего голоса. Это было какое-то очень внешнее спокойствие, в душе ее происходило совсем другое, но сейчас было неважно, что происходит в ее душе, а голос ее звучал спокойно. – Валечка, не смотри на них, ты чувствуешь – я же здесь!

Она взяла его руку, лежащую поверх одеяла. Рука была холодная как лед, и вместе с тем Надя почувствовала, как сжигает Валю изнутри непонятное пламя.

Медленно, исподлобья, как будто не веря, он всматривался в ее лицо.

– Надя… – сказал он без удивления, но с такой пронзительной интонацией, которой она никогда не слышала в жизни. – Надя, ты тоже… с ними?

– Нет, – не понимая, о ком он говорит, ответила она. – Я не с ними, Валечка, я с тобой.

И тут она увидела, как знакомо – наконец знакомо! – появляется на его потемневшем лице улыбка: этот взгляд чуть исподлобья, и постепенно расцветает…

– Надя, – повторил он совсем другим голосом – детским, жалобным. – Ты правда здесь?

– Ну конечно, – улыбнулась она. – Я же тебя за руку держу, разве ты не чувствуешь?

– Я чувствую. – Валя продолжал улыбаться, но глаза его блестели тревожно, как у ребенка, проснувшегося в темноте, в полной ночных страхов комнате. – Я только не сразу понял… Их, знаешь, так много, – снова, теперь уже смущенно, улыбнулся он. – Я просто не знаю, что с ними делать, и все они меня держат.

– Кто – они, Валечка? – осторожно спросила Надя.

– Да я сам не понимаю, кто, – сказал он. – Какие-то пятна, щупальца, отовсюду, и все меня хватают… Я даже назвать их не мог, Надя, пока тебя не увидел, но они меня так измучили, измучили! Они что-то говорят, спрашивают, ко мне прикасаются, требуют, чтобы я ответил, а я не могу, и деваться от них некуда…

– А ты не отвечай, – сказала она, как будто эти пятна и щупальца, мерещившиеся ему, и вправду существовали. – Не обращай на них внимания, посмотри на меня. Они сейчас исчезнут.

– Как хорошо, Надя, – сказал он, все сильнее сжимая ее руку и глядя ей в лицо. – Я всегда знал, что ты не с ними. Я, наверное, их-то всегда и боялся. Помнишь, говорил тебе, что боюсь всего этого – смутного, неясного… – В его сбивчивой, торопливой речи, в его воспаленном сознании наравне существовали эти невидимые существа и реальные воспоминания. – Этого так много, Надя! Этой смуты… Мне теперь кажется, что вся жизнь только из нее и состоит, и я не знаю, как же я теперь буду жить. Нет ничего простого, Надя! Идешь по улице, все обыкновенно, ты ни о чем особенном не думаешь, а только о том, о чем и всегда – что сессия кончилась, еще что-нибудь такое. И вдруг все и происходит – кровь, боль. Оказывается, что все так зыбко, так непрочно… Как же в этом жить, Надя?

– Это неправда, – сказала она, не отводя взгляда от его глаз, полных детского ночного страха. – Все это скоро пройдет, ты выздоровеешь и увидишь, как все просто и ясно.

– Правда? – Она увидела, как простая радость мелькнула в его глазах. – Надя, ты… скоро уйдешь?

– Я не уйду, – сказала она, по-прежнему сидя на корточках у кровати, и прижалась щекой к его холодной руке, которой он сжимал ее пальцы. – Ты давно проснулся?

– Я не знаю, – сказал он, обводя палату удивленным взглядом, словно впервые узнавая реальные очертания предметов. – Да, наверное, я спал, я помню, что-то укололи перед перевязкой.

По тому, что Вале, кажется, не было больно, Надя поняла, что это уколотое перед перевязкой лекарство еще действует. Она представила, что будет, когда действие укола кончится, и острая, как боль, жалость к нему сжала ее сердце. Краем глаза она видела, как странно – волнами, провально – лежит на его теле одеяло. Куда ей было уходить!

– Скажи мне что-нибудь, – попросил Валя. – Ничего такого, нет! – торопливо, словно испугавшись, тут же добавил он. – Просто расскажи что-нибудь – что ты делала эти дни, про рисунки свои что-нибудь… Мне так легко, когда ты говоришь, Надя… У тебя прическа другая, тебе очень красиво, – вдруг заметил он, дотрагиваясь ладонью до легких завитков у нее на щеках; Надя обрадовалась, что он замечает эти мелочи.

Она не помнила, что рассказывала ему, чувствуя, как постепенно теплеет в ее руке его рука и как одновременно с этим боль подступает к нему, заставляет сильнее сжимать пальцы, тяжелее дышать, выжимает капли пота на лбу.

– Не уходи, Надя, не уходи! – повторял он, хотя она и не думала уходить – сидела на краю его кровати, теперь уже в обеих своих руках держа его руки. – Ты не говори ничего, если не хочешь, только не уходи!

Надя не помнила, как долго сидела у Вали в палате, не помнила, когда появилась Эмилия Яковлевна – Валя ли позвал ее, она ли, или та вошла сама, не выдержав ожидания под дверью. То полное, всепоглощающее соединенье с ним, которое она ощутила, войдя в палату и увидев его измученные бредовыми видениями глаза, – настолько захватило ее, что она не замечала ничего.

Она немного пришла в себя, только очутившись вдруг в коридоре. Оказывается, наступил вечер, Вале сделали еще укол, от которого боль наконец ослабела, и он уснул. А их с Эмилией высокий, косая сажень в плечах, лечащий врач заставил выйти из палаты.

– Все, дамы, – невозмутимо пробасил он, глядя сверху вниз на двух женщин. – Дайте парню от вас отдохнуть и сами отдохните. Насидитесь еще над ним, – добавил он. – Времени вам хватит… Это кто, Эмилия Яковлевна, невеста будет Валику? – поинтересовался врач.

– Да, – не дожидаясь ее ответа, сказала Надя и заметила, как испытующе глянула на нее Эмилия.

– Ну-ну. Что ж, красивая, – как об отсутствующей, сказал он. – Красивая у вас невестка будет. Если, конечно, не бросит теперь сына-то.

По его спокойному, усталому лицу понятно было, что он навидался здесь и красивых, и некрасивых, и любящих, и бросающих, – и любые поступки людей способны вызвать у него какие угодно чувства, кроме удивления.

– Но как же уйти? – растерянно сказала Эмилия. – Он же проснется!

– Ну, проснется, тогда опять зайдете, конечно, – разрешил врач. – Санитарок у нас не хватает, к сожалению, так что придется уж вам самим… Пропуск постоянный выпишут, не беспокойтесь. Да он сейчас часов пять поспит все-таки, так что в самом деле можете отдохнуть.

– Мы внизу пока посидим, – сказала Надя, вспомнив, что по дороге в травматологию видела на первом этаже какой-то вестибюль со скамейками. – Скажите… – спросила она. – А ему опять… что-то такое сейчас снится?

– Ничего такого, – улыбнулся врач. – На ночь мы морфий ввели, а морфий в таком состоянии, как у него сейчас, просто снимает боль и дает спокойный сон. Вы тут по наркотикам станете большие спецы! А раньше кололи калипсол, на перевязку-то, вот ему и мерещилась всякая чушь. Не обращайте внимания, – добавил он. – Скоро станет ему получше, перестанем колоть, голова опять светлая будет, вот и хорошо.

– Что же хорошего! – с тоской произнесла Эмилия Яковлевна. – Такая боль…

– Ничего, боль он потерпит, – уверенно сказал врач. – Хороший парень… Идите, дамы, идите, – поторопил он, – нечего тут шуметь в коридоре, дайте больным покой! Ровно через пять часов можете подняться, только лучше по очереди, меньше инфекции от вас.

Надя и Эмилия Яковлевна спустились в вестибюль, в котором, несмотря на поздний час, было довольно много людей. Никто из находящихся здесь не выглядел спокойным: ни те, что мерили быстрыми шагами вестибюль от стенки к стенке, ни застывшие в неподвижном оцепенении, ни рыдающие, ни молчащие…

Это было настоящее царство скорби, и Надя впервые почувствовала то, о чем пытался ей сказать Валя: пугающую хрупкость, непрочность человеческого существования…

Пальцы у нее болели от Валиных рук, и через эту легкую боль Надя прислушивалась к его сильной боли так, как будто до сих пор держала его руки в своих.