Последняя Ева - Берсенева Анна - Страница 81

– Почему?

– Потому что я этого человека очень любила в юности. Или думала, что люблю, теперь уже не поймешь.

– Ты его любила в юности? – изумленно произнесла Ева. – Да еще очень? Но когда же это было, мама? – засмеялась она. – Ты же меня сразу после школы родила, даже в институт поступить не успела. Когда же ты его любить-то могла – в десятом классе, что ли?

– Вот именно, – сказала Надя, внимательно вглядываясь в ее лицо, словно проверяя возможность разговора. – Я тебя тогда и родила, когда его любила.

– То есть… как? – Ева чуть не задохнулась – так неожиданно и так определенно прозвучал мамин ответ. – То есть, значит…

– Значит, – кивнула Надя. – Я тебя родила вот от этого самого человека, который только что приходил. От Адама Серпиньского. И даже назвала в его честь. Я просто не хотела тебе говорить, Евочка… Мы с папой не хотели тебе говорить. И не сказали бы никогда, если бы он вдруг не свалился как снег на голову.

Ева молчала, потрясенная. Мама сказала об этом так просто, как будто речь шла о чем-то самом обыкновенном – ну, вроде того, что в юности она рисовала акварелью. Но, пытаясь понять свое отношение к этому известию, Ева не могла представить, как вообще надо говорить о таком – в каких выражениях, каким тоном?.. Наверное, мама, как всегда, сделала так, как и надо было сделать.

– Не надо было тебе говорить? – спросила Надя, вглядываясь в Евино лицо тем же испытующим взглядом. – Или, наоборот, раньше надо было сказать?

– Я не знаю… – наконец произнесла Ева. – Это так… Я не знаю, мама!

– Я не хотела раньше, – сказала Надя; она незаметно встала и подошла к Еве. – Папа не хотел, потому что боялся, как бы ты его не разлюбила. А я не потому… Для тебя это раньше мучительно было бы, Евочка. А теперь… Ты теперь взрослая, твое отношение к нам уже ведь не переменится, правда? – Ева кивнула, подняв на маму глаза. – Вот видишь. Значит, вовремя. Для тебя теперь другое важно в жизни, а не то, от кого ты родилась. Ты наша дочка, и теперь тебе этого вполне достаточно, ты уже можешь не думать о подробностях. Я непонятно говорю? – спросила она, проводя рукою по Евиным волосам.

– Нет, мам, что ты, все понятно, – покачала головой Ева. – Ошеломляет, что и говорить! А вообще-то ты права: теперь это уже не так важно, как в детстве было бы… Но как же все это было? – спросила она с любопытством. – Вы что, жили вместе?

– Да ну что ты! – улыбнулась Надя. – Думаешь, в Чернигове тогда можно было вместе жить, не поженившись, да еще с девчонкой семнадцатилетней? По правде говоря, это за один-единственный раз получилось, – слегка смущенно добавила она. – А потом он уехал, и я его больше не видела – вот, до сегодня. Как это я тогда решилась рожать, что меня подтолкнуло – просто удивительно! Еще удивительнее, что я даже не сомневалась… Ну, об этом не наспех. Я потом тебе расскажу, Евочка, ладно? – сказала она. – Я сейчас в Кратово поеду, не надо папе одному оставаться…

– Ты боишься, что он что-нибудь?.. – испугалась Ева.

– Сделает с собой что-нибудь? – переспросила мама. – Сидела бы я здесь столько времени, если бы этого боялась! Да нет, – улыбнулась она, – просто он по лесу сейчас бродит и представляет, как я иду на аэровокзал и беру билет в Польшу.

– А разве такое возможно? – удивилась Ева.

– А что, трудно представить? – вопросом на вопрос ответила Надя. – Теперь, конечно, невозможно… Да и раньше, наверное, тоже, только мы с папой оба этого долго не понимали. И вообще, – с неожиданной и непривычной интонацией добавила она, – что это я у вас как «Скорая помощь»? Мне просто к папе хочется сейчас, я же его люблю, и мне плохо, когда ему плохо… А что, не похоже? – обиженно улыбнулась она, перехватив Евин взгляд.

– Да нет, – спохватилась Ева, – не то что не похоже, что ты его любишь, но как-то… Мне казалось, что это он за тебя хватается всегда, когда волнуется.

– Ну, и это есть, – не стала спорить Надя. – Но вообще-то, это такая тайна – кто кому на самом деле нужен, кто за кого хватается… Со стороны все кажется другим. Все, Ева, я побежала!

– Как же ты поедешь? – спросила Ева.

– На электричке. Доберусь как-нибудь, не беспокойся, ехать-то всего ничего. Не рожать же мне!

– Кто вас знает, – улыбнулась Ева.

– Юра не звонил? – на всякий случай спросила Надя, понимая, что, если бы звонил Юра, Ева сразу сказала бы ей об этом.

– А что, вспомнила кратовские роды? – Ева продолжала улыбаться, стараясь направить мамины мысли о Юре в сторону воспоминаний.

Надя ничего не ответила, но по ее переменившемуся лицу Ева вдруг поняла: приезд Адама, любое другое ошеломляющее известие мама воспринимает сейчас совсем иначе, чем они все. Надя всегда знала, что важно и что не важно. А теперь, в состоянии непроходящей тревоги, это ее знание только обострилось. Потому она и сказала Еве так спокойно: вот, от этого человека ты родилась, ну и что? Потому что это было теперь не важно, а важно было другое – и Надя чувствовала это «другое» лучше, чем все они, вместе взятые.

– Я туда позвоню, – сказала Ева. – Через пару часов и позвоню, когда у них утро будет. Сейчас же просто никого на работе еще нет, кому звонить? Поезжай, не беспокойся!

Телефон зазвонил ровно через десять минут после того, как мама вышла из квартиры – долгожданными междугородними звонками, частыми и тревожными.

– Юра! – воскликнула Ева, хватая трубку. – Юрочка, это ты?

– Ну, конечно, я, рыбка золотая, – услышала она голос брата. – А ты думала, президент Америки?

Ева сразу почувствовала, что Юра с ходу пытается шутить, чтобы ее успокоить, но голос у него невеселый. Даже не то что невеселый, – а как будто он долго держал что-то очень тяжелое и, сбросив груз, говорит со страшной усталостью в голосе.

– Что с тобой, Юра? – выговорила она. – Мы так волновались! И на работе у тебя никто ничего не говорит толком – в командировке, и все.

– Напрасно волновались. Я же вам сто раз объяснял: не надо за меня волноваться. А на работе никто ничего и не скажет без приказа. Расскажи лучше, как у вас дела?

Голос его никак не хотел меняться – оставался таким же тяжелым, без живых интонаций.

– У нас-то все как обычно. Юра, с тобой правда… что-то было? – спросила Ева. – Знаешь, маме бабушка Миля приснилась, и она сразу сказала: с Юрой что-то случилось.

– Да? – Он наконец улыбнулся – бесконечно далеко, за тысячи километров. – Ну, значит, случилось, раз мама сказала.

– Юрка, – рассердилась Ева, – брось свои загадки! Почему ты такой?

– Какой?

– Голос у тебя такой… Ты устал?

– Да нет, сестричка, не устал. – Он помолчал немного. – Я вообще-то отдыхал целую неделю. В лесу, у залива…

– У какого еще залива?

– Залива Мордвинова. Красивейшие места! Ну, льдина оторвалась с рыбаками, понесло в море, – наконец объяснил он. – У нас такое каждый год бывает в апреле, мы даже готовимся заранее. А в этот раз тысячу человек унесло, представляешь?

– Представляю. – Ева сглотнула комок, вставший в горле. – И тебя вместе с ними?

– Меня не вместе, – усмехнулся он. – Меня отдельно. Вот, искали, нашли, звоню. Только маме не говори! – тут же предупредил он. – В командировке был – и достаточно.

– Ты и мне не все говоришь, Юра, – помолчав, произнесла Ева. – Ты… здоров?

– Здоров, рыбка, здоров! Вот чтоб мне сдохнуть – здоров! – наконец засмеялся он. – Это долго рассказывать, потом когда-нибудь, жалко денег казенных. А мне, знаешь, – вспомнил он, – тоже бабушка снилась, как раз накануне. И такая сердитая, просто жуть! Она на меня в жизни никогда так не сердилась. Я еще проснулся, подумал: к чему бы это? А оказывается… Все, сестричка дорогая, будь здорова! – сказал он. – С тобой поговорил – легче. Пойду теперь спать.

– Когда ты приедешь, Юра? – прислушиваясь к его интонациям, спросила Ева. – Ты столько дома не был, Юрочка, когда?

– Скоро, – ответил он. – Теперь правда скоро, возьму отпуск, честное слово. Соскучился… Всех целуй, пока!