Ослепительные дрозды - Рыбин Алексей Викторович Рыба - Страница 51

— Ну как тебе? — спросил Лео Маркизу, сосредоточенно продавливая пробку внутрь бутылки.

— А что, нештяк, — Маркизу качнуло, — Ох, и накурено тут, дышать нечем.

— Щас поправимся, — пробурчал Лео.

— На, не мудохайся, — Маркиза протянула ему ключ. — Блин! — взъярилась она вдруг на высокого светловолосого бородача. — Смотреть надо. На ногу мне наступил. — Слышь, Лео. Что за хрень сегодня, не врублюсь. С утра уже в пятый раз на ногу мне наступают. На левую.

— Пардон, — сказал было Царев, но Маркиза уже, похоже, забыла о нем.

— Не, ну ты скажи мне, в самом деле, ты в таких делах сечешь, что за хрень? — допытывалась она у Лео.

— Карма это, — замогильным голосом отозвался тот. — Держи. — Он протянул ей бутылку. — Скорректируй.

— Чего скорректировать, — не поняла Маркиза.

— Ее.

— Кого ее?

— Карму, — выдержав паузу торжественно возгласил Лео.

Маркиза фыркнула.

— Да пошел ты.

Лео сделал глоток из бутылки, словно желая проверить, хорошо ли он пропихнул пробку. Проверкой он был удовлетворен и, хотел было протянуть бутылку Маркизе, но замер, пристально глядя ей в лицо.

— Вот видишь, — через несколько секунд произнес он назидательно. — А ты говоришь — «пошел»… Захотела — и скорректировалось ведь!

По лицу Маркизы блуждала блаженная улыбка.

— Ну как, — продолжал Лео. — Что-нибудь открылось?

— Э-э-э, — пропела Маркиза, закатив глаза. На носу у нее выступила капелька пота.

— Молодец, — похвалил ее Лео. — Я не ожидал, что ты такая способная.

Огурцов, по своему обыкновению, заснувший на корточках, и прижавшись к стене, чтобы его случайно не затоптали, вдруг встрепенулся, резко поднялся на ноги и задел Лео плечом. Того качнуло и, благодаря этому он посмотрел на Маркизу с другого ракурса.

Этот новый ракурс открыл для него новые способы корректировки кармы.

Широкая, как лопата, рука парня со странным прозвищем «Ихтиандр» — Лео был с ним шапочно знаком — гладила маленькую аккуратную попку Маркизы, толстые пальцы скользили по шву джинсов, разрезающему на две равные половинки самую соблазнительную с виду часть тела искательницы истины.

— А Леков все еще играет? — заплетающимся языком спросил Огурцов.

И, окинув взглядом помещение крохотной кухни, сам себе ответил:

— Не играет. Все уже здесь. Опять я все проспал.

— Играет, играет, — успокоил его Полянский. — А настоящие ценители всегда в буфете сидят. Только публика-дура в зале. Ты что, никогда Ваську не слышал?

— Я хочу, — с трудом вымолвил Огурцов. — Хочу но-о-овые пес… Пес… ни…

— Да нет, — вмешался Царев. — Там тишина полная.

— Я, все-таки… Позвольте, господа…

Огурцов протиснулся между замершим с бутылкой в руке Лео и окончательно впавшей в мистический транс Маркизой, споткнулся в коридоре о тело храпевшего на полу Шапошникова и вошел в « концертную комнату».

Видимо, гастроли в компании с Лукашиной и Григоровичем, действительно, сильно подействовали на психику Василька Лекова. Причем, непонятно, хорошо ли подействовали, или не очень.

Василек играл — играл непривычно тихо, нежно перебирая струны и пел длинную — даже включившись на середине, не слыша начала, можно было с уверенностью сказать, что очень длинную песню — русский мотив, повторения слов — кажется, песня могла продолжаться до бесконечности. Пел, словно былину рассказывал.

Волосы Лекова были заплетены в несколько длинных косичек, перехвачены цветастой повязкой. Он был одет в белую рубаху с вышивкой, черные джинсы и какое-то подобие не то лаптей, не то мокасинов.

В такт по-хорошему заунывной песне позвякивал медный колокольчик, висевший на веревочке, перехватывающей запястье его правой руки.

— …вот и все, Ванюша, — наконец, закончил Леков.

— Все, ребята, все, вам же сказали, — замахал руками вскочившийс пола Яша Куманский. — Все, концерт окончен. Артист устал.

Куманский начал производить руками пассы, удивительно похожие на движения птичницы, сгоняющей гусей с чужого огорода.

Разношерстная публика послушно потянулась в коридор. Журналист Куманский пользовался в музыкальной среде большим авторитетом.

Огурцов стоял, прижавшись к стене — его действия Куманского не касались, он был здесь своим человеком и с удивлением думал о том, как влияет содержание песни и ее мелодика на поведение окружающих. Лекова понесло в славянские дела — и тут же пошли ассоциации с гусями. А гусь, по древним поверьям — птица мистическая. Из царства мертвых прилетает и туда же возвращается. Когда зима настает. А сейчас, как раз, поздняя осень.

Огурцов с испугом посмотрел на выходящих из квартиры фанатов. Лишь бы они не в царство мертвых сейчас отправились…

С другой стороны — куда они отправляются выйдя с «квартирника»? В свои мрачные новостройки, которые в конце ноября выглядят еще более уныло, чем обычно? Завтра промозглым утром на работу в воняющем соляркой автобусе? В институты, в которых, вне зависимости от профиля и направленности первой и наиглавнейшей дисциплиной является — что? Правильно. История партии.

В Крым, что ли, махнуть?…

— Василий, скажи пожалуйста, что это тебя потянуло в официоз?

— Деньги были нужны.

— А если серьезно?

— А если серьезно, то они мне и сейчас нужны.

— Сколько же тебе нужно денег? Только не отвечай, как Шура Балаганов…

— Не отвечу. Мне нужно значительно больше, чем Шуре.

— Зачем же?

— Яхту купить.

— Какую яхту?

— Яхта под названием «Пошли все на хрен». Плавать на ней в нейтральных водах. И на звезды смотреть.

— Хорошо… Василий, а что ты думаешь, вообще, о роке? Меняется ли он у нас? И, насчет Григоровича — он же был, так сказать, одним из первых рокеров, а теперь стал почти эстрадных артистом…

— Отчечественный рок всегда воспринимался как музыка протеста. А когда исчезло то, против чего был протест — тут року и кранты пришли. Потому что настало время переводить рок на уровень высокий музыки. А с этим в России беда. Рок для нас чужд. Как чужд французам и немцам. Рок создавался внутри англоязычной среды. Там он и умрет.  А насчет Григоровича — на самом деле он не был первым русским рокером.