Превращение - Берг Кэрол - Страница 67

Но я убежден, что самому главному научился у отца, хотя в нем вовсе не было мелидды. Он был высоким, худым. Очень любил книги. Он мог бы стать учителем или ученым и провести свою жизнь в радости познания нового. Но был эззарийцем, у которого, как я уже сказал, не было мелидды и который не мог позволить себе подобной роскоши. Он проводил дни на полях за лесом, где выращивал хлеб для ведущих войну с демонами. До того как начать ходить в школу, по утрам я отправлялся с отцом на поля. Я то ехал на его плечах, то шлепал по лужам, выдирал сорняки или собирал в саду яблоки, пока не приходило время возвращаться домой. Это были чудесные дни. После ужина он садился в кресло у себя в кабинете и открывал книгу, но часто бывал таким усталым, что тут же засыпал, не прочитав ни строки. Прошло много лет, прежде чем я понял его грустную улыбку, которую видел в тот день, когда обнаружилось, что во мне есть мелидда. Он знал, в отличие от меня, что наши дни вместе сочтены. Мне еще повезло, что не пришлось уезжать из родного селения, я остался дома, чтобы научиться самоотверженности, долгу и чести не от Ловцов и Смотрителей, не от матери, которая стала Ткачихой, а от отца, чьим даром было отдавать все, что он так сильно любил.

Я улыбнулся, глядя на горящий фонарь. Все эти годы казалось, что отец похоронен глубоко в недрах памяти, но вышло, что он никогда меня не покидал. Голос, который помог мне преодолеть все и выжить, был его голосом. Что будет — то будет. Хотя у него не было мелидды, в тот день, когда легионы дерзийцев перешли нашу границу, он первым взял копье и лук и спросил меня, воина, где ему встать.

Из-за деревьев выскользнула темная тень. Я поднялся ей навстречу. Это была Катрин.

— Я должен вернуться, прежде чем проснется Александр. Я обещал быть с ним. В остальном — располагайте мной. Только скажи, где мне встать.

Она не улыбнулась. Ничего не сказала. Просто развернулась и направилась к лесу.

Это было правильное начало. Никто не говорит с испытуемым в дни, предшествующие его экзамену. Испытуемый должен быть полностью сосредоточен на себе: физическая подготовка, ясность ума, сила чувств, чистота помыслов и проверка знаний. Я вздохнул, идя за Катрин. Единственный вопрос, который меня мучил, — в какой области я подготовлен хуже всего. Но сила воли была со мной, поэтому я запретил себе размышлять на эту тему. Не думать ни о победе, ни о поражении. Что будет — то будет.

Катрин не повела меня в дом Галадона, мы шли все дальше в лес и вышли на каменистую поляну, освещенную тремя лампами, висящими на сосновых ветвях. Струйки пара поднимались от темного озерца, окутывая стоящего на противоположном берегу Галадона. На старике был темно-синий плащ Смотрителя. Он опирался на посох, использовавшийся, чтобы собрать в одну точку свою мелидду. Я остановился на краю поляны и поклонился ему, как обычно кланялся учителю ученик. Он поднял свой посох и указал мне на озерцо. Слова были излишни. Я знал, чего он хочет.

Я бросил взгляд на Катрин, потом снял плащ, повесил его на ветку, сел, чтобы снять башмаки. Катрин искала что-то в мешке под одной из ламп, повернувшись спиной ко мне. Я надеялся, что она так и останется стоять или вовсе уйдет. Галадон возмутился бы, если бы я испачкал воду одеждами, но даже шестнадцать лет жизни среди развязных дерзийцев не позволяли мне находиться голым перед эззарийской женщиной, которую я едва знал. Кроме того, были еще шрамы, рубцы… браслеты… Я помотал головой и, стянув рубаху, повесил ее рядом с плащом. Думай о словах. Чувствуй, что ты делаешь… только это. Очистись. Как давно это было! Я стащил с себя и штаны, дрожа от налетевшего ветра, который шевелил верхушки деревьев и колыхал струйки пара над озером.

Вода казалась горячей. Хотелось попробовать ее рукой или пальцами ноги, но где-то внутри меня появилась вера. Галадон не заставит меня преодолевать невозможное. Я прошел по мокрому снегу и острым камням, подступил к кромке воды и прыгнул. И едва не утонул. Вода накрыла меня с головой, она обжигала. Я в панике замолотил руками, успел проглотить несколько литров этого кипятка, прежде чем мне удалось вынырнуть на поверхность и выбраться на ледяные камни. И рухнул, хватая воздух и кашляя, не способный даже кричать от прикосновений ледяного воздуха к моей обожженной коже. Я чувствовал каждый шрам на спине. Шрамы на моих плечах и лице пульсировали, почти лишая сознания. Из глаз лились потоки слез, я попытался оттолкнуться от камня, на котором лежал, чтобы добраться до снега и охладить в нем раскаленный металл моих браслетов. Меня трясло, между приступами кашля я пытался сказать что-то.

— Простите… учитель… я такой болван… — Когда я смогу двигаться, я заберу свою одежду и уйду. И о чем я только думал!..

— Еще раз.

Я решил, что кипяток повредил мой слух. С трудом встал на колени и посмотрел на седого старца, нависающего надо мной. Его зубы были сжаты, глаза неумолимы, во взгляде не читалось ни капли сострадания. Он поднял посох и снова указал на воду за моей спиной:

— Еще раз.

Я потерял дар речи. Да и что ответить безумцу? Хотя, наверное, он считает безумцем меня. Действительно думает, что я полезу в кипящий суп еще раз? Если сварить мою кожу, это едва ли поможет излечить раны. Слезящимися глазами я искал Катрин. Она сидела на том берегу, где я оставил одежду. Смотрела. Ждала. И не выказывала никакого волнения. Похоже, что она не станет предотвращать попытки деда замучить насмерть бывшего ученика.

Итак, они не считали, что я погибну, если снова окажусь в воде. Я прижал ладони к глазам, пытаясь остановить поток слез, мешающий мне видеть. Озеро дымилось в ночном воздухе.

Вера. Галадон не хочет, чтобы я погиб. Дисциплина. Не сомневаться. Сомнение, а не страх было главным врагом Смотрителя. Страх делает тебя осторожным. Сомнение — слабым. Дисциплина. Очисти помыслы.

Я встал, все еще дрожа, и поклонился Галадону. Потом я вдохнул поглубже, прогнал прочь мысли, шагнул в воду… и понял, что сейчас погибну. Чувствовалось, как кровь закипает в венах. Но на этот раз я был хотя бы осторожен. Шагнул в воду рядом с берегом, и мне удалось сразу же выбраться обратно на холодные камни. Я ощущал себя одной из рубах, которые манганарские прачки сперва кипятят, а потом бьют о камни.

— Учитель, — прохрипел я, — не могу…

— Еще раз.

Я даже не взглянул на него. Звук его голоса сказал мне все. Его посох указывает на воду. Сколько раз я слышал от него эти слова, высказанные этим же непререкаемым тоном? Воспоминания вернулись, пока я лежал на камне, замерзая и сгорая одновременно. Эти слова больно ударили меня, соскребли с души все ненужное, чтобы я мог стать лучше и сильнее. Оказалось, что кое-что забыто: слово, движение, понимание, шаг. Я не сумел увидеть то, что должен был увидеть.

— Еще раз. — Теперь все будет правильно. Вот теперь, не забудь. Когда ты окажешься посреди царства демонов, ты не будешь иметь права забыть, оступиться, проиграть.

Что же я забыл? А что пытался сделать? Вдохнул, очистил сознание, поверил… Я встал на четвереньки, поднялся и захохотал. Что говорил об этом Александр? Подготовка воина… не вспарывать животы и скакать верхом, а мыться. Очистить себя. Восстановить чистоту.

Александр. Я подумал о принце, из-за которого пришел сюда, чьи горести требовали от меня этого, и ответ пришел сам собой. Проблема заключалась не в отсутствии знания. Знание было во мне, оно вернется с практикой.

Я совершенно правильно очистил сознание, но я не задал себе цели. Невозможно сражаться, не ставя цели. Это якорь. Точка опоры. Средоточие. Место, в которое стекаются все твои воспоминания.

Я снова поклонился завернутой в синее фигуре. И на этот раз не просто очистил сознание, но заполнил его светом; феднах Александра, серебряное свечение будет моим якорем. И все встало на свои места. Это было простое испытание. Я собрал разрозненные остатки знаний в своей голове и приготовился. Глубоко вдохни, чтобы очистить кровь. Следи за чувствами. Успокой нервы. Охлади кожу. Пусть слезы льются, это защитит глаза, пока ты не увидишь то, что должен увидеть. Замедли биение сердца. Выдержка… спокойствие… сосредоточенность… Я снова шагнул в воду.