Дама Тулуза - Хаецкая Елена Владимировна - Страница 27

– Не озорничали? – спрашивает Симон, оглядываясь во дворе. – Донжон не уронили?

Хохочет.

Не по-доброму смеется отец, исполнен гнева и тревоги. Амори совсем не весело, когда он видит это, однако и Амори улыбается тоже. Попробуй не улыбнись, если граф Симон шутку изрыгнул…

В раскрытые ворота на веревке, будто полон, тянут лучших граждан Тулузы. Всех – числом сорок один, во главе с вигуэром. Обернувшись, Симон все с той же недоброй ухмылкой глядит.

И Амори глядит. Радость от встречи с отцом сменяется на его лице заботой.

Симон говорит своему сыну Амори:

– Это заложники.

Амори молчит. И Жервэ молчит.

Симон повторяет (а ухмылка все шире, и беловатая корка в углу рта – засохшая слюна – трескается):

– Я взял от Тулузы заложников.

Амори молчит.

– Я хочу, чтобы вы разместили их в казематах, какие посуше.

– Хорошо, – говорит Жервэ.

Заложников загоняют во двор. Ворота с грохотом отхлопывают их от равнины, от Гаронны, от милой Тулузы. Солдаты – у многих сохранилась неизгладимая печать палестинского солнца – опускают полон на колени. Пусть ждут, что уготовил им граф. Они пленные, у них времени навалом. Пленным торопиться некуда.

Амори разглядывает их издалека. Забота все глубже бороздит его молодые черты. Кое у кого из заложников лица уже расцвечены побоями.

– Как их много! – говорит Амори отцу.

– Будет еще больше!

Симон отвечает громче, чем нужно. Пусть слышат. Пусть все слышат, даже те, кто с радостью отвратил бы слух от него, от Симона – Симона де Монфора, графа Тулузского.

– Господь с вами, мессир! – вырывается у сенешаля Жервэ. – Не слишком ли сурово вы поступаете с этими людьми?

А Симон – на весь двор – р-ряв:

– А коли и впрямь вздумает Тулуза бунтовать – повешу их на стенах. Одного за другим. Одного, – тык пальцем в сторону полона, – за другим – за другим – за другим… – Вытянув вперед темные, навсегда сожженные солнцем крепкие руки в белых шрамах: – Своими руками! – И, к Амори, без всякого перехода: – Где ваша мать?

– Ждет вас, мессир. – Амори показывает, где.

Все дальнейшие хлопоты о заложниках Симон переваливает на сенешаля, а сам широким шагом направляется к башне – туда, где ждет его дама Алиса.

Гюи, брат Симона, всё еще остается за стенами замка. Он возвратился к арьергарду и теперь следит за тем, чтобы все сеньоры с их отрядами разместились на равнине, не чиня излишних беспокойств друг другу.

Тулуза тревожится.

Тулуза знает за собою грех и потому страшится.

Фалькон влетает на площадь, распугивая беспечных кур, резко осаживает коня перед самым собором Сен-Сернен. Тотчас же двое из его свиты подбегают, чтобы помочь епископу оставить седло. Фалькон задыхается. Однако едва лишь его ноги касаются земли, как он отталкивает поддерживающие руки и опрометью бросается в собор.

Споткнувшись о нищего, всполошив двух унылых богомольных старух, врывается в ризницу.

– Где аббат?

Находят и приводят аббата. Тем временем Фалькон уже пробудил от сонного полузабытья ленивого дьякона. Дьякон устрашился и в одночасье сделался усерден.

А Фалькон отдавал приказы – будто пожар тушить прибежал.

Велел звонить.

Велел созывать народ.

Распорядился послать за консулами, за нотаблями и членами большого совета. Вынь да положь Фалькону нотаблей. Хоть из-под земли!..

Сомлев в страхе и неизвестности, Тулуза, едва только заслышала колокола, встрепенулась: вот оно!.. Сейчас все расскажут, все разъяснят!.. Что – как там Симон? Очень ли гневается? Будет наказывать или нет? И если повесит, то кого?

Сейчас!.. Сейчас!..

Площадь и базилика быстро заполняются людьми. Конники Монфора, отряженные в епископскую свиту, вздымаются над толпой. То и дело расталкивают людей, чтобы освободили путь для городской знати: тем место не на площади, а в соборе.

На ступенях, среди нищих (те-то уж рады-радешеньки приключению), утвердился Кричала – передавать толпе на площади слова, говорящиеся в соборе. Одним ухом Кричала в базилике, другим – вовне, на площади.

Вышел Фалькон – как был, в запыленной одежде, без надлежащего облачения, с одним только посохом в руке.

– Кто это? – понесся шепот.

Фалькон заговорил.

– Возлюбленные дети! Что вы натворили? Зачем подвергли себя смертельной опасности?

Этот голос – высокий, ломкий – многие узнали, ибо нередко слышали его прежде.

– Вроде, епископ это, Фалькон, – зашелестели голоса в паузу, пока Кричала надрывался на ступенях: «Зачем, говорит, опасности себя подвергаете? Смертельной!»

– Фалькон, Фалькон. Епископ. И посох у него.

– Мало ли что посох! Если б в ризах – тогда да, конечно. В ризах – тогда был бы Фалькон, а то…

– Дурные вести доходят до графа Симона, вашего доброго господина. Будто бы за его спиной Тулуза задумала предаться в руки еретиков.

– «За спиной у Симона, значит, Тулуза предалась еретикам! – вот что подумал Монфор», – драл глотку Кричала, а в толпе внимали, ужасаясь. – «Симон о том возьми да проведай! Вот что случилось!»

Тихий, от сострадания трепещущий, голос старого епископа:

– Я знаю, что это неправда. Господь знает, что это неправда. Этого не могло быть. Тулуза клялась Симону в верности. Не могла солгать Тулуза.

И столько спокойной убежденности в словах Фалькона, что слушатели его в то же самое мгновение проясняются лицами, просветляются взорами и невольно кивают головами, доселе клонившимися под тягостью дум. Ну конечно же, не может лгать Тулуза!.. Тулуза никогда не лжет. Вот и Господь это знает.

– Симон, граф Тулузский, в сильном гневе.

– «Гневается Симон. Зол ужасно!» – самозабвенно орет Кричала.

– Я знаю, каков в гневе Симон де Монфор. Вам же лучше не знать этого, ибо гневается он на вас.

В соборе – молчание. Кричала выплевывает на площадь:

– «Симон, говорит, на нас в страшной злобе. Того и гляди в клочья порвет»!

И дает петуха.

Кто-то, захлебываясь, кашляет под самой кафедрой. Консулы растревоженно смотрят снизу вверх – на Фалькона.

Епископ продолжает:

– Возлюбленные дети! Я научу вас. Вы не должны бояться Симона, хотя бы он и сердился на вас. Ведь вы не ведаете за собою никакой вины.

Кричала молчит. Задумался. В толпе начинают наседать:

– Что он говорит? Что епископ сказал?

– Говорит, будто нет на нас никакой вины! – сипло орет Кричала. Те, кто подобрались слишком близко к нему, шарахаются, будто их криком отбросило, – так неожиданно он завопил.

Фалькон в соборе уговаривает – негромко, проникновенно:

– Забудьте страх. Тулузу и Монфора связывают узы, наподобие брачных. Смело идите к нему. Покажите ему, что вы покорны его власти, а он не прав в своих подозрениях. Граф Симон глубоко верует в Господа. Он устыдится.

Кричала надсаживается:

– К Монфору идти советует! К ногам этого франка пасть! Покорность показать! Говорит – тогда, мол, простит…

Собор еще почтительно внимает епископу, а площадь уже волнуется.

– Монфор – франк! Что еще ему на ум взбредет?

– Знаем мы, как повинную голову меч не сечет! Очень даже сечет! Сам сек…

Из-под кафедры спрашивает епископа один из консулов:

– Боязно нам отдаваться в руки Монфора. Кто его знает, Симона? Он – франк…

– Я его знаю. Его знает Церковь. Граф Симон гневлив, но отходчив. Доверьтесь мне. Я сумею вас защитить. Вы же сейчас смело ступайте к Монфору и защищайте Тулузу. – Фалькон тяжко переводит дыхание. – Договоритесь с ним по-хорошему. Пока еще можно… Я удержу его руку.

Время уходит – неудержимо утекает, и с каждой песчинкой в часах его становится все меньше.

Толпа на площади шумит, да так громко, что уши начинают болеть. Откричавший свое Кричала сидит на ступеньках среди нищих. Те делятся с ним водой и дружески давят пойманную на Кричале вошь…

Еще чего – к Симону идти! В ноги ему пасть! Ему в ноги падешь, а он тебя как раз этой ногой по морде – только зубы подбирать успевай. Нет уж, лучше к Саленским воротам идти, там, говорят, Спесивец баррикадой улицу загородил.