Сын Тарзана - Берроуз Эдгар Райс - Страница 21

Обезьяна подошла к Мериэм и прислушалась, дышит ли девочка. Девочка была жива. Мартышки стали постепенно возвращаться; они глядели на победителя сверху, отчаянно кривляясь и визжа.

Обезьяна зарычала на них, оскалив клыки; затем она подняла девочку, перекинула ее через плечо и понесла по джунглям.

Мартышки следовали за ней.

XI

ЛЮБОВЬ И БОРЬБА

Когда Корак вернулся с добычей с охоты, он услышал над головой тревожную болтовню мартышек. О чем они тараторят? Что случилось? Наверное, какая-нибудь неосторожная обезьянка попалась в холодные объятия удава. Юноша поспешил наверх. Мартышки – любимцы Мериэм; Корак всегда рад помочь им. Он быстро скакал по деревьям. На дереве, где был шалаш Мериэм, он положил свою добычу и громко позвал девочку. Ответа не было. Он спустился ниже. Может быть, девочка спряталась в нижних ветвях?

На толстом суку, на котором любила качаться Мериэм, одиноко сидела Джика, прислонившись к стволу. Что это значит? Мериэм никогда не оставляла свою Джику. Корак взял куклу и сунул ее за пояс. Он громче позвал Мериэм, но Мериэм не отвечала. Визгливая стая мартышек убегала все дальше и дальше, и теперь Корак едва различал их пронзительные, беспокойные крики.

Быть может, есть какая-нибудь связь между тревогой маленьких Ману и непонятным исчезновением Мериэм? Не дожидаясь Акута, который еще не вернулся с охоты, Корак помчался по ветвям догонять возбужденную ватагу мартышек. Он догнал их скоро. Увидя Корака, мартышки завизжали, замахали руками и стали указывать вниз. Он взглянул и понял причину их тревожных криков.

Сердце у юноши замерло, когда он увидел гибкое тело девочки на волосатом плече у большой обезьяны. – Мертвая! – с ужасом подумал он, и в ту же секунду в его душе проснулось новое, незнакомое чувство. Он сам не понимал, что с ним; но он чувствовал, что весь мир заключен для него в этом хрупком, маленьком, нежном тельце, которое так беспомощно, так жалко свисает с могучего плеча обезьяны.

Разве может он жить без Мериэм? Мериэм – его солнце, его луна, его звезды. Мериэм умерла – для него умер свет, умерла ласка, умерло счастье. Стон вырвался из его груди. Затем с рычанием дикого зверя он как стрела помчался за гнусным похитителем.

При звуке угрожающего рева обезьяна оглянулась. Бешенство зажглось в глазах Убийцы, потому что в похитителе он узнал царя обезьян, того самого царя обезьян, который так жестоко прогнал его, сына Тарзана, когда он всею душою желал побрататься с племенем больших человекообразных.

Царь обезьян положил девочку на траву и приготовился биться за свою драгоценную добычу. Он узнал Корака и был уверен, что легко справиться с ним. Разве он не прогнал мальчишку с круглой поляны, даже не прибегнув к зубам? Зверь втянул голову в плечи и бросился на гладкокожую тварь, у которой хватило наглости оспаривать у царя его добычу.

Они, как два разъяренных буйвола, повалились на траву в смертельной схватке. Корак позабыл о своем ноже: только вкус вражьего мяса, разрываемого алчными челюстями, только потоки горячей крови, обагряющие обнаженное тело, могли утолить его бешенство. Корак-Убийца не знал, что им руководит не мстительность, не злоба, а более могучее чувство – чувство самца, который бьется с соперником за свою самку.

Царь обезьян не рассчитал нападения и, прежде чем он успел опомниться, Корак сжал его в своих железных объятиях.

Зажмурив глаза в безумном исступлении, юноша искал пальцами волосатую глотку зверя.

В эту минуту Мериэм очнулась. Широко раскрытыми глазами она глядела на разъяренных бойцов.

– Корак! – вскричала она. – Корак! Милый Корак! Я знала, что ты спасешь меня! Убей его, Корак, убей его!

Тяжело дыша, с горящими глазами, она вскочила на ноги и подбежала к Кораку. В траве валялось копье, брошенное Убийцей. Девочка заметила его. Не бледнея, наблюдала она эту страшную, первобытную схватку. От нервного потрясения, которое она перенесла, когда за ней гналась обезьяна, не осталось и следа. Она была возбуждена, но не чувствовала ни волнения, ни страха. Ее Корак сражался с другим Мангани, который хотел ее украсть, но Мериэм не прыгнула на дерево, чтобы издали, с высокой ветви, в безопасности следить за ходом битвы, как поступила бы самка Мангани. Нет, она схватила копье и, выбрав удачный момент, вонзила его прямо в сердце дикому зверю. Корак не нуждался в ее помощи, так как царь обезьян уже лежал в последнем издыхании, с перегрызенной глоткой, но, поднявшись на ноги, он с улыбкой поблагодарил свою союзницу.

Какая она красивая и стройная. Неужели она так преобразилась за несколько часов его отсутствия? Или, быть может, схватка с обезьяной сделала его столь впечатлительным? Новая Мериэм явилась его восхищенному взору. И от нервного напряжения он стал видеть все окружающее в ином свете. Сколько дней прошло с тех пор, как он унес маленькую арабскую девочку из ее родной деревушки? Он не знал этого; в джунглях никто не считает времени, и он не замечал уходящих дней. Но теперь он внезапно увидел, как мало эта Мериэм похожа на ту маленькую девочку, которая когда-то няньчилась с Джикой, под тенью высокого дерева, у ограды селения. Наверное, перемена совершалась с большой постепенностью, если он так долго не замечал ее. Что же заставило его теперь так внезапно заметить эту перемену? Его взгляд перебегал с девочки на тело убитого зверя. И вдруг он разгадал истинную причину похищения девочки; его глаза широко раскрылись от внезапно блеснувшей мысли, а затем засверкали от ярости, когда он взглянул на гнусного хищника. Он снова посмотрел на Мериэм, и густая краска залила его щеки. Да, конечно, он смотрел на нее теперь другими глазами – глазами мужчины, который смотрит на женщину.

Пока они стояли, возбужденные, над трупом убитого врага, Акут вернулся с охоты. Увидев поверженного царя обезьян, он с победным рычаньем бросился к трупу, вскочил на него и принялся издеваться над павшим врагом, чванливо выпячивая грудь и кривя свои длинные подвижные губы; шерсть встала на нем дыбом. Он не обращал никакого внимания на Мериэм и Корака. В глубине его сознания зашевелились какие-то давно забытые ощущения, когда он глядел на распростертое тело сородича и втягивал в себя его запах. Животная ярость Акута была только внешним проявлением просыпавшихся в нем чувств, но внутренние ощущения старой обезьяны были совсем иные и притом щекочуще-приятные.

Запах убитой обезьяны и ее огромное волосатое тело пробудили в сердце у Акута страстную тоску по родному племени. Не одному только Кораку приходилось переживать в эти минуты глубокое душевное волнение.

А Мериэм? Мериэм была женщина… Любовь – божественное право женщины. Мериэм всегда любила Корака; но для нее он был старшим братом – и только. Она не испытывала сердечного трепета. Она любила его по-прежнему, как сестра любит нежного брата, с ним она чувствовала себя счастливой, она очень гордилась им. Разве был кто-нибудь в джунглях сильнее, красивее, отважнее его?

Корак близко подошел к девушке. Новый огонек вспыхнул в его глазах, но Мериэм не поняла его значения. Она еще не могла осознать, что для них обоих пришла пора зрелости, и не подозревала, какую великую перемену в их жизни предвещает новый огонь, запылавший во взгляде у юноши.

– Мериэм! – хрипло прошептал Корак и положил сильную, загорелую руку на ее обнаженное плечо. – Мериэм! – он прижал ее к груди. Она, смеясь, подняла голову и взглянула на него, а он наклонился и поцеловал ее прямо в губы. Она все еще не понимала; она не могла припомнить, чтобы ее когда-нибудь кто-нибудь до сих пор целовал. Ей это показалось очень приятным. Мериэм подумала, что Корак хочет таким способом выразить свою радость; ведь обезьяне не удалось унести Мериэм! Мериэм тоже была рада, и потому она обвила руками шею Убийцы и несколько раз поцеловала его. Потом, заметив свою куклу за поясом у юноши, она схватила ее, прижала к груди и стала осыпать ее лицо такими же поцелуями, какими только что осыпала лицо Корака…