Халява для лоха - Майорова Ирина - Страница 12

Московские опера бились над расследованием заказного убийства. Свидетелей того, как выскочивший из-за дерева мужичок выпустил в жертву две пули: одну – в сердце, другую – в лоб, было предостаточно. Но все они запомнили только надетый поверх куртки ярко-оранжевый жилет – из тех, что носят дорожные рабочие.

Киллер использовал отличный отвлекающий маневр. С двойным, можно сказать, эффектом. Люди вообще не замечают внешности тех, кто облачен в униформу: мозг фиксирует ее «носителей» как некую функцию, а разве у функции бывают черты лица или телосложение? А во-вторых, яркий цвет, особенно оранжевый, полностью фокусирует на себе внимание, отвлекая от всего остального.

Но была среди свидетелей одна дама, которая видела не только киллера, но и его паспорт. В недавнем прошлом труженица народного образования, завуч школы, а ныне пенсионерка в то утро прогуливала собачку. Песик, по обыкновению, подбежал к росшему на бульваре мощному дереву, прочесть оставленные ему друзьями послания и оставить свое. И вдруг зашелся в безудержном лае. Хозяйка поспешила узнать, что так встревожило питомца, и увидела человека в оранжевом жилете, который наклонялся, чтобы поднять с земли камень, – хотел бросить его в разбрехавшегося пса. Нагибаясь, собаконенавистник выронил паспорт – скорее всего, тот вылетел из кармана брюк. От удара о землю документ раскрылся на первой странице. Человек среагировал молниеносно, дама видела паспорт секунду, не более. И прочесть, естественно, ничего не успела. Не запомнила она и лица мужчины, посмевшего покуситься на ее любимого Баксика. Все внимание пенсионерки было приковано к руке, которая сначала взяла камень, а потом, бросив оружие пролетариата на землю, схватила паспорт. В руке же этой ничего примечательного не было.

Отчитывать живодера бывшая завуч не стала – отточенная за годы работы в школе интуиция скомандовала: «Хватай Баксика – и продолжай маршрут!» Дама с собачкой достигли конца аллеи, когда один за другим раздались выстрелы. Гражданский долг вкупе с женским любопытством заставили пенсионерку повернуть назад. Однако мчаться со всех шести ног они с Баксиком не стали, ускорили шаг лишь тогда, когда послышались милицейские сирены. На пешеходной дорожке, метрах в семи от дерева, за которым прятался «оранжевожилетник», лежал труп. То, что одетый в спортивный костюм мужчина мертв, было ясно и без медиков. Дорогая найковская куртка слева была залита кровью, а посредине лба зияла дыра.

Доложив о «заказухе» начальству, прибывший на место первым экипаж ППС принялся опрашивать свидетелей. То, как мужчина в форме дорожного рабочего стрелял в совершавшего утреннюю пробежку гражданина, видели трое, еще пятеро, оглянувшись на звуки выстрелов, заметили, как некто в оранжевой куртке перемахнул через низенький чугунный забор и, перебежав дорогу перед истерично клаксонившими машинами, скрылся в арке. Прочесав двор, милиционеры нашли оранжевый жилет в мусорном контейнере. И это было все, чем располагали органы на момент возбуждения уголовного дела. Не считая свидетельницы, долю секунды видевшей паспорт киллера.

И тогда муровцы привлекли Гольдберга. Михаил Иосифович ввел даму в трансовое состояние и извлек из ее подкорки события того самого утра. До мельчайших подробностей. Продолжая пребывать в трансе, женщина поведала (в настоящем времени, будто все происходило не две недели назад, а свершается сейчас, сию минуту), что вот она встает с постели и никак не может нашарить ногой второй тапок… Видимо, Баксик утащил его в другую комнату и спрятал; водится за ним такое мелкое шкодство. Вот идет на кухню, заваривает зеленый жасминовый чай: «В банке осталось всего пара щепоток, нужно сегодня купить». Вот надевает туфли и берет в руки поводок…

Когда дама наконец в своих воспоминаниях дошла до шмякнувшегося оземь паспорта, Гольд­берг «замедлил время» – был в его арсенале такой прием, – благодаря чему первая страница документа оказалась в поле зрения хозяйки Баксика не мгновение, а с полминуты. «Ну а теперь читайте, что там написано!» – скомандовал подопытной Гольдберг. «Он кверху ногами лежит», – пожаловалась женщина. «Ну и что? – добавил металла в голос Михаил Иосифович. – Вы что, вверх ногами читать не умеете?!» И дама прочла. Фамилию, имя, отчество, а также дату и место рождения.

Киллера взяли через месяц в аэропорту Внуково, куда он прилетел то ли из Сургута, то ли из Норильска. Отсидевшись в сибирской глубинке, он вернулся в Москву, будучи уверенным, что дело давно записали в разряд «висяков» и ему ничто не грозит. Про видевшую его документ тетку он ни разу не вспомнил. Паспорт, кстати, оказался на чужое имя: киллер решил воспользоваться им в последний раз для перелета из холодных краев в Москву, а в столице обзавестись новым. Не успел…

Вот уже семь лет профессор Гольдберг – уж самому-то себе он мог сказать суровую правду! – занимался постыдным делом, суть которого сводилась к одному: вдалбливать в мозги сограждан недовольство тем, что они имеют, провоцировать их на покупки того, что им не нужно, пропагандировать приобретение и обладание все новыми товарами как смысл человеческого существования.

Гольдберг родился и воспитывался в те времена, когда вещизм считался глубоко чуждым советскому человеку, а потому участвовать ныне в процессе зомбирования соотечественников на предмет: «Потребление – вот главная цель жизни» – ему было противно. Прекрасно владея техникой самовнушения, он всегда умел успокоить мятежную совесть целым арсеналом оправданий, но в глубине души никогда не обманывался и не забывался.

Крутя руль новенькой «Ауди», Михаил Иосифович почему-то вспомнил Олю Уфимцеву – тоненькую девочку с длинными русыми волосами и трогательными, влажными, как у олененка, глазами. Именно с того страшного дня, когда арестовали Стаса Дегтярева, а Оля рыдала, стоя на коленях перед Ненашевым (Михаил Иосифович хотел что-то обсудить с боссом, заглянул к нему в кабинет, увидел эту безобразную сцену и тут же прикрыл дверь), и обосновался в душе маститого психолога мерзкий червячок: шевырялся, грыз, точил…

– Эх, Оля, Оля! – тяжело вздохнул Михаил Иосифович. – Где ты сейчас? Пропала – ни слуху ни духу. За полтора года даже не позвонила.

И тут же устыдился собственных ханжества и двуличия: с чего бы она звонить стала, если, когда началась история со Стасом, он ни разу к ней не подошел? Если видел в коридоре, старался юркнуть в ближайшую дверь, а проходя мимо, опускал глаза, изображая глубокую задумчивость. А ведь мог помочь, хотя бы профессионально… И после суда, когда, продав квартиру (чтобы оплатить адвокатов), она оказалась на улице, а вскоре и в клинике неврозов, он ни разу ее не навестил…

Михаил Иосифович относился к Оле Уфимцевой с особой теплотой. Эта девочка напоминала ему дочь. Не нынешнюю, давно уже живущую в Штатах бизнесвумен с жестким взглядом, порывистыми движениями и безапелляционными суждениями, а доверчивую, ласковую, улыбчивую девчушку, которая так любила, тихонько приоткрыв дверь, просочиться к нему в кабинет, забраться с ногами в старое кресло и не дыша слушать, как папа беседует с кем-нибудь из аспирантов, или смотреть, как он, ворча, правит присланную из научного журнала верстку своей статьи.

Оля Уфимцева тоже умела привносить своим присутствием, пусть даже молчаливым, особый покой, добрую энергию и какую-то ясность, что ли… Похожее ощущение у Михаила Иосифовича возникало, когда на своей даче после дождя он открывал окно. Такая свежесть сразу заполняла комнату, и так легко дышалось и работалось! А еще Оля, как в детстве его дочь, умела и любила слушать. Гольдбергу приятно было вспоминать, как он посвящал ее, пришедшую к ним на практику студентку экономического факультета, в тонкости рекламного дела. В будущей профессии Оле это вряд ли пригодилось бы, ее стезя – всякие дебеты и кредиты, лизинги и франчайзинги, но практикантка оказалась девочкой пытливой и настойчивой – она хотела знать о рекламном бизнесе как можно больше.

И Гольдберг с удовольствием рассказывал, объяснял, почему метод внушения куда эффективнее метода убеждения и как с помощью слова или картинки можно снизить или вовсе блокировать критичность сознания человека, погрузить его в трансовое состояние, а потом побудить к действию, которое необходимо манипулятору, – например, к покупке того или иного товара. Вспомнив одну из тех бесед, Михаил Иосифович с грустной улыбкой покачал головой.