Халява для лоха - Майорова Ирина - Страница 6

– Так это, Надя, в Швеции, у нас же менталитет другой! – мягко объяснил Грохотовой Костик. – Что шведке хорошо, нашей бабе – стыдоба! Слушай, Надь, не в службу, а в дружбу: настучи, чего мы тут сегодня нарожали, на компьютере и скинь Гольдбергу. Пусть почитает, а завтра или отзвонится, или по той же электронке замечания пришлет.

– Кстати, чего там со стариком-то? – поинтересовался Алик. – Его ведь ни вчера, ни поза­вчера на работе не было.

– Да грипп подхватил. Третий день температурит. Ну, я пошел, всем привет.

Чухаев вышел из креативного отдела вслед за Обуховым. Устраивать разборки по поводу незаконного использования музычки в рекламе пива у него уже не было никакого желания – весь запал Александр Васильевич израсходовал на обсуждение японских колготок и их продвижение на отечественный рынок.

Отгул

Ольга Уфимцева взяла на работе отгул. Точнее, однодневный отпуск за свой счет. Это было непозволительной расточительностью, по­скольку теперь из ее зарплаты вычтут четыреста рублей, на которые она могла бы два-три дня продержаться. Но ей нужно было во что бы то ни стало достать пятнадцать тысяч долларов, а эту задачу за пару часов по окончании трудового дня не решить. Впрочем, Ольга прекрасно понимала, что и за день не решить. И даже за месяц. А может, и за всю жизнь. За всю ее нынешнюю жизнь, поскольку в прошлой она тратила такие деньги на двухнедельное путешествие на мор­ском лайнере или спускала за пару-тройку дней в миланских или парижских бутиках.

Накануне вечером, возвращаясь с работы, Ольга поняла: она не может больше сидеть сложа руки и тешить себя надеждой, что все раскроется само собой, что какой-нибудь честный и мужественный опер или следователь прокуратуры решит вернуться к делу Стаса, докажет, что его подставили, и выпустит на свободу. Она, и только она могла помочь Стасу выбраться из холодной вонючей зоны под Соликамском. Пусть он только оттуда выйдет, а уж потом и решает: остаться с ней или…

– Только я ему сразу скажу: «Ты мне ничем не обязан и совершенно свободен. Я не хочу, чтобы ты остался со мной из жалости или благодарности».

– Это вы мне, милочка? – Сидевшая рядом сухонькая старушка приблизила к Ольге птичье личико. – Простите, я не расслышала: слух подводить стал, да еще и трамвай грохочет.

Ольга виновато улыбнулась:

– Ой, нет, извините, я не вам, это я сама с собой.

И отвернулась к окну.

– Это вы меня извините, – голос соседки прозвучал совсем рядом, – за то, что осмелюсь дать совет. Жалость и благодарность – не такие уж плохие чувства. Порой они связывают людей куда крепче, чем любовь.

Ольга повернулась к советчице и поразилась: со сморщенного личика смотрели по-девчоночьи ясные, карие, в желтую крапинку глаза. «Как молочный шоколад с орехами», – подумала Ольга.

– Я вижу, вам сейчас очень тяжело, – продолжала, в упор глядя на Ольгу своими необыкновенными глазами, старушка. – А будет еще труднее… Когда такой момент настанет, вы ко мне и придете. Вот листочек с адресом. У меня их много: я в фирме по продаже моющих средств подрабатываю, вот и обзавелась визитками. На случай, если в трамвае или очереди в сберкассу с кем разговорюсь. Покупать вам у меня вовсе не обязательно. Приходите, посидим, чайку попьем.

На следующей остановке старушка вышла, а Ольга, глядя ей вслед, машинально засунула крошечный листок с адресом в карман куртки. Сунула – и тут же забыла. Потому что мысленно составляла список тех, к кому пойдет на поклон.

Первой в этом списке была Наталья Белкина, приятельница из прошлой жизни. Когда Стаса посадили, Наталья оказалась единственной, кто пытался Ольге помочь. Белкина оплатила лечение Уфимцевой в клинике неврозов, а после выписки предложила поселиться в своем доме. Но Ольга согласилась только на то, чтобы Наталья подыскала ей работу. Устроившись по ее протекции администратором в турфирму, Уфимцева позвонила, поблагодарила за помощь – и больше о себе знать не давала.

К Наталье Ольга ехала без предупреждения – знала, что по средам госпожа Белкина дома, это день массажиста, косметолога и маникюрши. Так повелось с начала 90-х, а менять привычки ее не заставили бы ни внезапно обрушившийся на Москву тайфун, ни объявленная в связи с ядерной угрозой всеобщая эвакуация.

Увидев на пороге Ольгу, хозяйка, похоже, не удивилась. Шагнув назад, сделала приглашающий жест:

– Здравствуй. Проходи.

В гостиной Наталья поставила перед Ольгой большую чашку чая и подвинула корзиночку с крошечными кексами:

– Рассказывай, по какому случаю вспомнила обо мне.

Гостья к угощению не притронулась. Теребя пальцы, торопясь и постоянно сбиваясь, она в течение четверти часа уверяла, умоляла, доказывала, как необходимы ей пятнадцать тысяч долларов. А замолчав, долго не решалась поднять глаза, боясь прочесть отказ на лице владелицы сети магазинов элитного дамского белья и обладательницы всех возможных жизненных благ.

Томительная пауза длилась бесконечно долго, пока наконец «железная леди» будничным голосом не произнесла:

– Давай я тебе горячего чая принесу, этот остыл совсем. А может, есть хочешь? Светка приготовила что-то для внезапных визитеров, то ли котлеты, то ли гуляш. Ты ж, наверное, помнишь: я мясное не ем, как, впрочем, и мучное с молочным.

– Нет-нет, – отчаянно замотала головой гостья, – я сыта. Ты… простите, вы… Вы мне только скажите: можете или нет дать деньги?

– А с чего это ты мне «выкать» начала? – Наталья вздернула мастерски оформленные брови. – Что касается денег, то они у меня, безусловно, есть, и сумма, которую ты просишь, не столь значительна, чтобы я прикидывала, когда ты сможешь ее вернуть и сможешь ли вообще.

Ольга порывисто встала:

– Так, значит, дадите? То есть дашь?

– Смотря на что.

– Ну как же? Я ведь объяснила: на адвоката, на частного детектива…

– На это не дам.

– Но почему?

– Да потому! – с неожиданной злостью выкрикнула Наталья и нервно провела рукой по гладким, затянутым в тугой узел черным волосам. – Ты хоть представляешь, с кем бороться вздумала?! Да Ненашев всех купил: в милиции, в суде, в прокуратуре! Ты вообще соображаешь, что будет, если ты даже не предпримешь что-то, а просто придешь к кому-то советоваться, консультироваться?! А вдруг ты уже через несколько часов окажешься за решеткой или того хуже – где-нибудь за гаражами, с пробитой башкой? Ну что ты молчишь?

– Да я не молчу… – обронила Ольга, глядя, как пальцы Натальи быстро крутят зажигалку. Так быстро, что та стала похожа на стремительно вращающееся на одном месте колесо.

– Слушай, Наташ, а ты при такой гибкости пальцев могла бы в цирке фокусником выступать или стать знаменитой пианисткой.

– Ага, – сердито глянула на гостью хозяйка и щелчком отбросила зажигалку в противоположный угол стола, – или в воровки-карманницы податься – вот уж где мне цены бы не было. Значит, так, подруга. Я не хочу заниматься организацией твоих похорон, потому как больше этим заняться будет некому, и ронять скупую слезу, шествуя за твоим гробом, тоже не хочу. Тогда весь мой ботекс-рестилайн, а вместе с ними и мезотерапия – коту под хвост.

– Ой, извини, – Ольга растянула губы в виноватой улыбке, – я не сказала тебе сразу: ты прекрасно выглядишь. Слушай, а вот эти бактерии или вирусы, я не очень разбираюсь, в морщинки у глаз закачивать – это больно?

– Терпимо, – досадливо поморщилась Наталья. – Вообще все можно перетерпеть, если хочешь и в пятьдесят три оставаться женщиной, а не раздутой, размочаленной кошелкой. Слушай! – Она так неожиданно подскочила на диване, что Ольга отпрянула. – А хочешь, я и тебя к косметологу отведу? Пройдешь курсов пять мезотерапии, носогубные складки тебе уберут – и будешь выглядеть на двадцать, а не на тридцать с хвостом. Ты глянь, на кого стала похожа!

Наталья схватила приятельницу за рукав и потащила к большому антикварному зеркалу, висевшему в холле. Оказавшись перед стеклом, на обратную сторону которого два века назад то ли венецианские, то ли парижские мастера нанесли слой серебра, Наталья на полминуты забыла, зачем, собственно, переместила два тела, свое и Ольги, из гостиной в холл. Снова провела ладонью по цвета спелой смородины волосам, только теперь уже не нервно, а любуясь синеватым отливом; осторожно, кончиками пальцев, коснулась румяной упругой щеки.