Про людей и звездей - Майорова Ирина - Страница 2

– Где эта блядь?!!! Где эта сука подзаборная?!!! Я ее сейчас тупой башкой об стенку!

Сердце у Ули упало. Сомнений нет – подобными эпитетами шеф мог награждать только ее. В редкие моменты, когда Асеева позволяла себе анализировать такую избирательность босса, сердце захлестывало волной обиды: «Почему он Дуговскую, Смирнова так не обзывает! Я в сто раз лучше работаю! Чуть не каждый день «бомбы» таскаю… Когда они что-то проворонят, шеф, конечно, тоже заходится в матерном визге, но «тварями» и «проститутками» не обзывает». Однако, не дав сердцу захлебнуться, Уля тут же находила ласкающее самолюбие объяснение: «Это потому, что он ценит меня больше других, и потому, что считает меня самым преданным и близким человеком. Ведь только близким можно сказать, что думаешь…»

Как-то приятельница Улиной мамы, приехав в Москву, заглянула в редакцию, чтобы передать забытые Асеевой в отчем доме вещи. И, как назло, переступила порог «Бытия» во время очередной устроенной Уленьке боссом выволочки. Габаритов орал так, что слышно было даже у поста охраны. Простояв полминуты, женщина выскочила за дверь. Когда Уля отыскала ее через четверть часа в коридоре, мамина приятельница рыдала:

– Уля, девочка моя, поедем отсюда сейчас же! Поедем домой! Ну их, эти деньги! Такое терпеть! Как он смеет так тебя унижать! Он вообще кто?! Кто ему позволил?! На девушку такими словами! И даже не думай возвращаться в этот ад, в эту помойную яму!

На глазах у Ули тоже выступили слезы, но она тут же загнала их обратно и, отстранив от себя «плакальщицу», сказала:

– Теть Кать, ничего страшного не произошло. Ну поорал он на меня – и что? Рабочий момент.

– Какой «рабочий момент»?! – взвилась «теть Катя». – У тебя что, гордости совсем нет? Ты ее этому жирному хаму продала, да? Да ни одна уважающая себя женщина такое б не простила! На мужиков он, наверное, и голос повысить не смеет, боится, что в морду дадут!

– В общем, так, – зло прошипела Уля. – Я вас тут всем давать оценки и вмешиваться в мою жизнь не просила. Давайте мои вещи – и идите. Мне некогда, работы по горло.

– Ну, Уленька, ну как же, – опять перешла на жалостливый тон визитерша. – Он же такие слова тебе говорил…

– Слова – это ерунда, главное – поступки. Алиджан Абдуллаевич меня ценит больше всех. У меня и зарплата самая высокая, и вообще. Вот часы мне недавно подарил, в командировки заграничные все время посылает. Куда сама захочу – туда и пошлет, даже если это тематика другого отдела.

– Да уж слышала я, куда он тебя посылает, – горько усмехнулась женщина. – Ладно, не бойся – матери о том, что тут было, рассказывать не стану, не с ее сердцем знать такое-то…

Фитиль от «Истины»

На пороге кабинета босса, где каждое утро проходили планерки, а по понедельникам (на час раньше обычного) еще и летучки, посвященные обзору номеров за неделю, Уля появилась в тот момент, когда Алиджан Абдуллаевич, стирая ладонью с полированной столешницы капли собственной слюны, заканчивал тираду:

– …Пусть только появится – кишки выпущу, а потом с распоротым брюхом на улицу вышвырну!

Пары секунд, во время которых босс переводил дух, готовясь начать все сначала, но уже в присутствии собственно объекта высочайшего гнева, Уле хватило, чтобы окинуть цепким взглядом окрестности. Редактор отдела происшествий Римма Дуговская сидела, нацепив на физиономию маску вселенской скорби, а в глазах светилось злорадство пополам с любопытством: ну и как ты, милочка, теперь выпутываться будешь? «Великий миротворец» Гена Барашков что-то чертил в блокноте. Ждать от него защиты нечего. Во-первых, потому, что Гена ее, Улю, не слишком-то жалует, а, во-вторых, в последнее время Барашкову все происходящее в редакции глубоко по фигу. Редактор отдела политики Лева Кирсанов озабоченно разглядывал длинный носок своего начищенного, как выставленный в музее серебряный кофейник, ботинка. У «главного политика» бзик на чистоте, и крошечное пятнышко на эксклюзивном башмаке способно затмить собой проблему любого масштаба. Последний взгляд на стол шефа. На нем – нынешний номер «Молодежной истины». К Уле газета лежит вверх ногами, но шрифт крупный, и она успевает прочесть: «Жена Баксова родила сына!»

– Прочитала? Ну что скажешь? – уперев в Улину переносицу неживые от гнева глаза (когда босс выходил из себя, радужная оболочка сливалась со зрачками и глаза становились похожи на две черные дыры), прошипел Алиджан Абдуллаевич. – Какую сегодня хрень гнать будешь?

Асеева молчала, давая боссу выговориться. Когда его глаза становятся похожи на глазницы в обглоданном червями черепе, лучше ничего не говорить. Стоять, положив подбородок на грудь пятого размера, и – ни гугу. Хорошо все-таки, что бюст у Асеевой такой объемный и высокий – подбородок может лежать на нем сколько угодно, и шея не затекает.

– Ты, тварь, хоть понимаешь, что из-за тебя надо мной люди смеются? И не просто какие-то там читатели, а бизнесмены! – Тут Габаритов перешел на ехидный тон. – Полгода назад Асеева притащила «бомбу»: «Толя Баксов лечится от бесплодия!» Я ее – на первую полосу, во-от такими буквами. Пары месяцев не прошло – Асеева с новостью: Лиана Баксова ждет ребенка. Спрашиваю ее, как же так, он же бесплодный? Так вылечился, говорит. «А сколько месяцев беременность-то?» – «Да всего-ничего, несколько недель». Ладно, ставим опять на первую, как «бомбу». Я предупреждаю: следить за Баксовой и днем и ночью, что она пьет, что ест, блюет по утрам или нет, врачу, который ее консультирует, бабок дать, чтоб информацию сливал: вдруг угроза выкидыша или еще что интересное… Я тебе про все это говорил или нет? Тебя, тварь, спрашиваю!

– Говорили, – еле слышно шепчет Ульяна и поднимает на босса глаза. – Только, Алиджан Абдуллаевич, не я одна виновата. За врачей не мой, а Дуговской отдел отвечает.

– А кто сказал, чтоб мы к Баксовым не лезли?! – подскакивает на стуле Дуговская. – Кто?! Кто кричал, что вы с Толей друзья? Что он тебе каждые пять минут звонит и что ты все про него самая первая узнаешь? Если бы ты не влезла, я бы все отследила. В элитных роддомах про Римму Дуговскую весь персонал в курсе, что деньги плачу исправно и все до копеечки отдаю, не зажиливаю.

– Ты хочешь сказать, я зажиливаю?! – Асеева рванулась к Дуговской прямо через длинный стол, за которым – со всех четырех сторон, плотно прижавшись друг к другу плечами, – сидели коллеги. Еще мгновение – и вцепилась бы этой «патлатой сволочуге» в жесткие космы. Пресек свару Иван Кососаженный, так часто по воле шефа меняющий должности, что вряд ли во всей редакции сейчас нашелся бы человек, который с уверенностью мог сказать, чем Ваня занимается на нынешний день.

– Женщины, успокойтесь! Как вы себя ведете в кабинете Алиджана Абдуллаевича? – поднявшись со стула, Кососаженный оказался как раз между двумя разъяренными дамами. Бросил взгляд на хозяина: может, зря встрял, вдруг шефу в радость бабская потасовка с выдиранием волос. Босс слегка кивнул, и Иван с воодушевлением продолжил: – Как не стыдно превращать летучку в кухонную склоку? Вы пораскиньте своими куриными мозгами…

– Это еще надо посмотреть, у кого они куриные, – будто про себя, но так, что расслышали все присутствующие, парировала Асеева.

– Вы, Иван Никитич, вообще помолчали бы, – неожиданно поддержала «врагиню» Дуговская. – Сами сто лет ничего не писали, информации для хилой новостишки добыть не можете, а туда же – других учить…

– Что?! – насупил брови Кососаженный и, задыхаясь от возмущения, зачастил-затараторил: – Да я в «Бытие» с четырнадцати лет, еще юнкором, мальчишкой пришел… У меня в трудовой книжке одна-единственная запись, я и умру здесь, на рабочем месте, у меня вообще выходных нет, я и ночью только про газету думаю… как ее лучше сделать, как конкурентов обойти, как тираж повысить!

– Да что толку от ваших думок? – скривила большой красивый рот Дуговская. – Вы хоть что-нибудь умное после своих ночных раздумий предложили? Галиматью одну. Лучше б спали…