Про людей и звездей - Майорова Ирина - Страница 27

– И что? – испугалась Уля. – Теперь все? Он тебя бросит?

– Ну не думаю, что все уж так трагично. Питер мужик умный, да и в Америке у них бульварной прессы, которая всякие сплетни про звезд пускает, предостаточно. Но настроение у него испортилось. Теперь с друзьями-коллегами объясняться придется, чего это он русскую шлюху на закрытые вечеринки таскает и к маме знакомиться возит…

Уля молчала, уставившись в покрытый арабским шелковым ковром пол.

– Ты пойми, я тебя не мозги парить позвала! – горячо заговорила Пепита. – Не полоскать тебя мордой в помоях и покаяния от тебя требовать! Мне больно, что тебя, неглупую и в общем-то несволочную девчонку, в суку превращают. В тварь бессовестную и бессловесную… И то, что у вас там сейчас происходит, только начало. Паранойя, она имеет свойство прогрессировать. Вот увидишь, через полгода Габаритов устроит вам «1984-й» по Оруэллу.

– А чего было-то в восемьдесят четвертом? – растерялась Уля.

– Эх, темнота ты, Асеева! Книжек вообще не читаешь, что ли? Был такой английский писатель – Оруэлл. Книжку написал «1984-й». Про некую страну, где все основано на страхе, где преступлением является даже не протест – это давно искоренено, а сама мысль о непослушании Вождю. Где все друг за другом следят, друг на друга доносят, где за любое проявление человеческого чувства подвергают изощренным пыткам и казнят.

– А это он про что вообще написал?

– Судя по тому, что роман был написан в сорок восьмом году, который – надеюсь, это-то ты знаешь? – был самым страшным при правлении Сталина, про «вождя всех времен и народов» и «лучшего друга пионеров». Про репрессии, про приговоры без суда и следствия, про животный страх, который он насаждал в стране и из-за которого люди доносили даже на самых близких. «Старший брат смотрит на тебя» – это оттуда. Да что я тебе рассказываю – ты почитай сама. Не хочешь Оруэлла, Замятина почитай. Кстати, его роман «Мы», кажется, сейчас даже в школе проходят. Или нет?

Уля пожала плечами.

– «Мы» Замятин в начале двадцатых написал, – продолжила просвещать подругу Пепита. – У него там уцелевшие после катастроф и мора люди в отгороженном высоченными стеклянными стенами городе живут. В стеклянных домах, где и стены, и потолки, и даже мебель – из стекла. Чтоб все у всех на виду. Шторки разрешают опускать только в сексуальные часы, на которые выдают талончики. У людей нет имен, а только буквенно-цифровые обозначения, и партнеров для удовлетворения сексуальных потребностей подбирает Система. И так же, как у Оруэлла, всякая свободная мысль, несанкционированная симпатия к другому «нумеру» – преступление, карающееся смертью или операцией, во время которой члену стеклянного общества удаляют фантазию. И он становится даже не скотом, а просто слизью, пылью, камушком керамзита. Ты почитай-почитай – тебе полезно будет.

– Не буду я ничего читать! – по-детски надула губы Уля.

– Твоя воля, – горько вздохнула Пепита.

– И с чего ты взяла, что Габаритов за мной следит и меня контролирует? – раздраженно спросила Уля. – В постель мою никто не заглядывает: встречаюсь и сплю с кем хочу.

– Ну ты уж очень буквально воспринимаешь мою аналогию с Оруэллом и Замятиным. Хотя… У них ведь тоже секс как отправление физиологических надобностей не воспрещался, только регламентировался. А вот любовь, семья, привязанность к другому человеку… Это противоречило беспредельной, безоговорочной преданности Вождю. Тебя-то Габаритов тоже за Андрея замуж не пустил.

– Я бы и сама за эту тварь не пошла! Спасибо, что Алиджан Абдуллаевич мне вовремя глаза на него открыл.

– Эх, Уля, Уля… – обреченно покачала головой Пепита. – Ладно, ты давай чай-то пей и иди. Мне собираться надо, у меня вечером выступление, а еще в салон надо заехать.

– Сегодня тусовка какая-то? – приняла охотничью стойку Уля. – А почему я ничего не знаю? Из звезд кто-то, кроме тебя, будет?

– Наверное, будут. Но вечеринка закрытая, и прессу туда вряд ли пустят.

– Ну тогда ты нас с собой возьми! – потребовала Асеева.

Пепита покачала головой:

– Нет. И не проси. Когда я сама себе подставу устраиваю – еще куда ни шло, но другим – уволь.

Уля обиженно поджала губы и, демонстративно отодвинув чашку с чаем, встала:

– Ну и не надо. Сами как-нибудь прорвемся. Не прощаюсь – вечером увидимся.

Когда Асеева вышла в коридор, Раиса уже стояла у входной двери. Дождавшись, пока гостья поправит прическу, домработница молча распахнула дверь. Бросив на прислугу высокомерный взгляд и не удостоив ее «до свиданьем», Уля вышла на площадку.

КПП она миновала, переполняемая праведным гневом: «Да кто она такая, эта Пепита, чтоб меня учить? Подумаешь, звезда! Да это я из нее звезду сделала!»

На минутку редакторша забыла, что звездой Пепита стала задолго до того, как вчерашняя школьница Уля Асеева в холщовых штанах с отвислым задом и с порванной в трех местах сумкой из болоньи высадилась на Казанском вокзале.

А Пепита стояла у окна и смотрела светской хроникерше вслед.

– Какие ей книжки? – удрученно проговорила она. – Чего она сейчас поймет? Изуродовали девчонку… Жалко…

– А по-моему, ее не стоит жалеть! Она своей жизнью вполне довольна.

Пепита обернулась на голос. Рая стояла возле стола, держа в руках чашки с нетронутым чаем.

– Может быть, и так, – согласилась Пепита. – Сейчас довольна, считает, что поймала удачу за хвост, ощущает себя хозяйкой жизни, владычицей чужих судеб, но что с ней будет лет через десять? Ведь поймет же она наконец, что из нее все выпотрошили. Осталась одна пластмассовая оболочка. Как пупс из «Детского мира».

– Если сейчас не понимает, то тогда, когда выпотрошат, – точно не поймет, – жестко констатировала Раиса.

– Ладно, надо собираться. Хотя надоело все до чертей собачьих. Устала, выдохлась – не могу… Сейчас бы лечь мордой к стенке и не вставать дня три.

– Ну а чего тогда петь для этих… – перед кем ты сегодня выступаешь? – согласилась? Отказалась бы, и мы б с тобой на дачу поехали. Там я уж точно к тебе бы никого не подпустила. Спала бы ты себе, чистым воздухом дышала, ягоды свежие ела.

– Эх, Раюха-Раюха, как же я тебя люблю! – порывисто обняла домработницу Пепита, и содержимое обеих чашек, которые та продолжала держать в руках, выплеснулось на стол. – Ты мой ангел-хранитель! Только как же я откажусь? Особенно теперь, после этой вот, – Пепита поддала ногой валявшийся на полу номер «Бытия», – публикации? Нет, надо идти и предстать там во всей красе и великолепии.

– А Питер с тобой идет?

– Вряд ли, – грустно улыбнулась Пепита. – Он хоть парень и смелый, и от предрассудков далекий, однако слушать притворные аханья: «Бедная Пепита! Что за гадость про тебя эти журналюги написали?» – ему совсем не в кайф.

Пепита так смешно изобразила манерное сюсюканье некоей «сострадалицы», что Раиса прыснула, как девчонка.

Асеева пересекла небольшой сквер и остановилась у дороги, по которой мчались машины. «Куда ехать? Домой? И там умирать с тоски? Вернуться в редакцию? Но я ж сказала Юльке, что заболела. Ну и что? Вернусь и скажу, что про крутую тусовку узнала, на которой надо обязательно быть. Да, вот такая я, Уля Асеева, ответственная: от простуды с ног валюсь, а полосы в газету делаю… Да, кстати, о тусовке. Надо ж кому-нибудь позвонить, чтоб информацию слили. Пепита, стерва, так ведь и не сказала».

Первым Уля решила вызвонить Баксова. На­до было договориться с ним о фоторепортаже (Алиджан еще когда велел его сделать, а она пальцем не шевельнула – хорошо, что босс больше не вспоминал).