Про людей и звездей - Майорова Ирина - Страница 40

А на следующий день, на планерке, босс выдал новую установку:

– Субботний номер будем позиционировать как газету для семейного чтения. Никаких окровавленных трупов, страшилок, голых баб. Полосу «Уважаемая Дарья!» с письмами сексуально озабоченных тоже снимаем. Будем печатать только добрые, светлые и целомудренные материалы. Чтоб родители хотя бы субботний номер в метро, прочитав, не бросали и дома от детей не прятали. Перенесем сюда со среды телепрограмму, напихаем побольше всяких кроссвордов, шарад. Чтоб люди в кругу семьи за вечерним чаем разгадывали. А поскольку из-за программы номер будет целую неделю в доме лежать, его и перечитывать, как любимую книгу, будут…

– Чтоб читали и перечитывали, можно еще отрывки из неопубликованных детективов и любовных романов печатать, – порекомендовал Кососаженный. – Но только самых популярных авторов. С издательствами я попробую договориться. Романы будем брать не порно­графические, а лирические – с душевными метаниями, трогательными письмами. Ну чтоб как у Пушкина в «Евгении Онегине». Она ему письмо написала, он ей ответил…

– Бред! – скривилась Дуговская. – Давайте еще куски «Войны и мира» в газету совать.

– Дуговская права, – согласился с редакторшей Габаритов. – Добрые материалы нужно делать самим. Вот вчера у меня был муж Аксу Абрам Янчиков. Я поговорил с ним полчаса и понял, что это за человек. Личность! Как этот Янчиков умело раскручивает бизнес, как любит свою жену! А она его так просто обожает. Вот про эту любовь и надо написать. И еще… Роман, это в первую очередь тебя касается, поскольку все материалы через твои руки идут. Отслеживай, чтоб никакого негатива про Янчикова у нас не шло. Ни про него самого, ни про его семью, ни про его бизнес. Завотделами, вы слышали? Чтоб в материалах на Янчикова даже тень не бросали. Он теперь нам друг. А если что хорошее накопаете – сначала ко мне. Я сам решать буду – ставить или не ставить. Понятно?

– Понятно, – дружно закивали «бытийцы».

А чего непонятного-то? В редакции все давно догадывались, каким образом к Габаритову попадают в друзья те, на кого потом нельзя бросать тень. И даже таксу такой дружбы меж собой шепотком обсуждали. За то чтоб ничего не просачивалось – от 15 до 30 тысяч долларов, в зависимости от значимости «кандидата в братья». За публикацию «доброй, имиджевой статьи» – по пять «штук» за полосу. По всему выходит, что новоиспеченному названому брату Янчикову пришлось раскошелиться на 25 тысяч баксов, не меньше. Теперь, если какой из отделов положительно работающую на репутацию Янчикова новостишку откопает, Габаритов сначала ему позвонит, намекнет, мол, хорошо бы отстегнуть за дополнительную рекламу…

Время от времени Алиджану Абдуллаевичу ударяло в голову, что и подчиненные могут таким же образом подкармливаться с рук героев своих материалов, хозяев увеселительных заведений, владельцев магазинов, и он усаживал за читку номеров весь юридический отдел. Чтоб с карандашом в руках выискивали несанкционированное упоминание названий ночных клубов, где проходила светская тусовка или концерт для избранных, ресторанов, где потчевали залетевшую в российскую столицу на гастроли забугорную звезду, фирм, подаривших отечественной примадонне к очередному юбилею золотую побрякушку с камушками. Юристы приносили список подозреваемых, и босс, вызывая корреспондентов по одному, учинял им форменный допрос: когда и с кем вступил в сговор, сколько от кого получил. Бедный сотрудник клялся и божился, что не только мзды не брал, но и не подозревал, что упоминание места, где проходила презентация нового альбома Дани Малюкова или Вити Силана, может считаться скрытой рекламой. Иногда мастер блефа Алиджан Абдуллаевич брал подчиненного (преимущественно из числа новеньких, тех, кто еще не был искушен в арсенале габаритовских средств и методов управления коллективом) на понт. «Я знаю, что ты продался. И даже осведомлен об обстоятельствах, при которых это произошло. Думаешь, мне не доложили? В тот же вечер. Запомни, у Габаритова везде глаза и уши. Итак, я все прекрасно знаю, но хочу, чтобы ты сам (сама) во всем признался (призналась)». Надо сказать, подобный прием проканывал. И не раз, а целых два. В первом случае девочка-стажерка из отдела телевидения призналась, что взяла себе расписанный в стиле батик шарфик. «Но я же не знала, что нельзя, – такие всем женщинам на вечеринке, посвященной юбилею телеканала, раздавали! – рыдала несчастная. – А название развлекательного комплекса в заметке написала не потому, что меня шарфиком купили, а потому, что в университете нас так учили. Говорили, что в информационной заметке обязательно должны содержаться ответы на три вопроса: что, где и когда». В другой раз корреспондент отдела спорта признался, что получил от администратора кабака, где отмечали день рождения одного из «спартаковцев», бутылку вина. Умный парнишечка выкрутился, поведав боссу, что ресторатор долго восхищался газетой и чуть ли не на коленях умолял «бытийца» принять скромный дар от давнего почитателя издания. «Я просто не мог отказаться, Алиджан Абдуллаевич. Человек говорил о газете с таким искренним восторгом, что я, не взяв вино, нанес бы ему смертельную обиду».

После пары-тройки таких облав и следовавших за ними карательных операций корреспонденты стали бояться собственной тени и, отвечая в своих заметках на хрестоматийный вопрос «где», обозначали место, где происходило то или иное действо, с предельной осторожностью и расплывчатостью, например так: «В одном из увеселительных заведений, что находится в Пресненском районе Москвы». Подозрений по поводу того, что подчиненным за пиар вверенной ей административной единицы платит префектура, у Габаритова пока не возникало.

– Ну все, можешь читать, – извлек Асееву из глубины размышлений «великий миротво­рец». – А я, с твоего позволения, в тубзик сгоняю. И махнем в кафешку. О! Уже почти одиннадцать. Валерка с Инкой ждать устали. Сейчас я им позвоню, скажу, через четверть часика будем.

Асеева читала и давилась от смеха. Гена постебался от души.

«…Их подарили друг другу небеса. Они будто всю жизнь мчались на огненных колесницах навстречу друг другу, протягивая руки и томясь ожиданием будущей встречи. Две судьбы, две жизни, две нежности. Сияющая красотой и скромностью девочка из крошечной каракалпакской деревушки и серьезный трудолюбивый парень из Еревана. Они будто третьим глазом рассмотрели друг в друге то, что не замечали другие. Целомудрие и верность.

…Детство Аксу было босоногим – и это не преувеличение, не дань метафоре. В деревне все помнят, как старательно перебирала Аксу грязными крошечными ножками, когда гнала гусей к речке.

…Всенародная (да что там – всемирная!) популярность пришла к Аксу, когда она была еще школьницей. Другая бы зазналась, очерствила душу, но не такова наша Аксу! Лучи славы стали для нее прутьями тюремной решетки, высоченным забором, что строят вокруг своих домов обитатели Рублевки. И за этим забором, за этой решеткой продолжало трепетать жаждущее любви сердце…»

– Прочла? Ну и как? – влетев за загородку, полюбопытствовал Гена.

– Слушай, это уж слишком! Габаритов тебя не просто выгонит – убьет. Тут же издевка в каждом предложении.

Барашков воодушевленно потер руки:

– Ага, значит, удалось! Так ты еще не все прочла? Тут в конце такие места есть – закачаешься! Вот этот «перл» из произведения трех красавиц я нарочно нетронутым оставил: «Пол ребенка устроил всех»! А, каково? А если б не устроил, малышку из роддома прямо в клинику на операцию по перемене пола, выходит, отправили бы? И вот это тоже сохранил в первозданном виде: «Троюродный дядюшка Аксу и рад бы, празднуя рождение племянницы, пуститься со всеми в пляс, да не может – недавно сломал обе ноги. Но ничего: когда выздоровеет, спляшет!»

Гена схватил со стола бейсболку и, шмякнув ею об пол, прошелся по кабинетику вприсядку, с отчаянным ожесточением выбрасывая вперед ноги.

Поднял кепку, отряхнул и посмотрел на Асееву:

– Чего хмурая? Не понравилось? Что, позвольте узнать, конкретно? Мой танец или материал?