Про людей и звездей - Майорова Ирина - Страница 9

– Ничего. У жены, наверное, вчера голова болела, порцию свою не получил…

– А-а-а… А ты чего такая? Тоже порцию не получила? – беззлобно поинтересовалась Дуговская. Римма, когда ей удавалось умыть отдел светской хроники, на пару послепланерочных часов обычно погружалась в состояние благостности и всепрощения.

– Не твое, сука, дело!!! – резко бросив вперед голову (ну точь-в-точь змея перед прыжком), заорала, брызгая слюной, Асеева. – Забила номер херней и рада? Ха-ха-ха! А ведь и правда херней, и в прямом, и в переносном смысле.

Благостность с Дуговской как ветром сдуло:

– Это я сука?! Да это ты, подстилка дешевая, под любого педарюгу ляжешь, лишь бы он тебе какую-нибудь сплетню светскую слил или не вопил на всех углах: «Вранье!» – когда ты очередную сочинялку в газету вотрешь!

– Не твое собачье дело, как я информацию добываю, поняла? В сто раз больше тебя «бомб» таскаю, причем сумасшедших денег на агентуру, как ты, у шефа не вытягиваю!

– А, так это он тебе за моральный и физический ущерб зарплату в пять тысяч баксов платит? Чтоб было на что презервативы купить, от сифилиса с гонореей полечиться!

– Наконец-то призналась, что тебе моя зар­плата покоя не дает! Или ты от зависти дохнешь, что я со звездами тусуюсь, а ты со своими вонючими ментами и санитарами из морга? Мотай отсюда назад в свой кишлак, и без тебя в Москве вони от черножопых – продохнуть невоз…

Договорить Уля не успела. Дверь в курилку резко распахнулась – на пороге стоял Габаритов.

– Дуговская, на рабочее место! Рысью! А ты, – шеф ткнул в Улю пальцем, – за мной!

Асеева плелась за боссом, проклиная себя за длинный и зачастую совершенно не контролируемый мозгами язык. «Сейчас опять будет орать, – вздохнула про себя светская хроникерша. – Может, попытаться сразу перевести разговор в конструктивное русло? Например, предложить оставить тему про Махалова для следующего номера, чтоб с анонсом на первую. Габаритов же сам на планерке сказал, что Антон – мега… Нет, пожалуй, не стоит. Получится, что я права качаю, а босс сейчас в ярости… Интересно, а что он успел подслушать? Про «черножопых» уж точно…»

Габаритов сел за свой стол и, не мигая, уставился Уле куда-то в область пупка. Асеева машинально глянула вниз. Из-под короткой и узкой кофтенки виднелся ее рыхловатый живот с пирсинговой сережкой в виде веточки черемухи (цветочки – маленькие бриллиантики, а единственный листик – изумрудик). Подняла глаза выше, заглянула в декольте. Все в порядке: верхняя пуговица кофточки расстегнута, роскошный бюстик выглядывает на два пальца. Ничего предосудительного, она всегда так носит, считает, очень сексуально.

А босс все молчал.

Когда гробовое молчание стало невыносимым и от напряжения Асеева готова была ляпнуть что угодно, ну хоть про погоду за окном или что у шефа в кабинете секретарша давно цветы не поливала, Габаритов заговорил:

– Ты, Асеева, у нас что закончила?

От неожиданности Уля даже не поняла вопроса.

– Я что… Что я сделала?

– Закончила ты у нас что, спрашиваю…

– Так вы же знаете, Алиджан Абдуллаевич… Школу среднюю… Без троек. С пятерками и четверками…

– А папа с мамой у тебя кто? Известные, наверное, во всей России люди? Папа – политик или олигарх, а мама художница? Или поэтесса? – миролюбиво продолжал шеф.

Уля вконец растерялась. Чего он спрашивает: знает ведь ее биографию, как свою собственную. Но все же ответила:

– Папа был инженером, но пять лет назад его сократили, теперь дома сидит, пенсии дожидается, а мама уборщицей в Доме культуры работает.

– Ну хоть школа-то, которую ты на четверки-пятерки закончила, не простая, а какой-нибудь колледж при Сорбонне или Кембридже? – не унимался босс.

А Уля все никак не могла взять в толк, куда он клонит.

– Да нет, обычная школа у нас, в Завилюйске.

– Значит, папа с мамой у тебя простые работяги, а за плечами обычная школа в замухрайском Зафиздюйске – и все? – делано удивился Габаритов.

– Ну еще два курса заочно в полиграфиче­ском проучилась, но вы же сами сказали, что отпускать меня на сессию два раза в год – слишком жирно…

– Так, значит, это я виноват, что ты такая безмозглая идиотка?!! – сорвался на визг Габаритов.

– А что я такого…

– А такого, что никто не позволял тебе, шлюхе из Зафиздюйска, оскорблять людей другой национальности! Корчишь из себя столичную штучку, а сама только вчера в резиновых галошах в деревянный нужник через весь двор срать бегала!

– У нас в Завилюйске квартира с удобствами, – зачем-то уточнила Уля.

– Да ты что?! Может, у вас там еще и библиотека есть?

– Есть.

– Ну так вот: сейчас ты собираешь свои манатки и катишься в Зафиздюйск читать в библиотеке Толстого и Горького с Чеховым, будешь учиться у них широте взглядов и уважению к другим людям. Вон отсюда!

Уля не спеша развернулась и пошла в свой кабинет. Там она села за стол и лениво подумала: «Ну и что ты, Асеева, теперь будешь делать?» Переживать, корить себя сил не оставалось – большую их часть она истратила на утренней летучке, а остаток израсходовала на перепалку с Дуговской.

«А может, и вправду бросить тут все, послать Габаритова и уехать в Завилюйск: пойду там работать в местную газету, научу их настоящей журналистике, и уж там-то никто меня оскорблять не будет, наоборот, станут на руках носить, пылинки сдувать», – пришла в голову Ули шальная мысль.

Как пришла, так и ушла. Зачем заниматься самообманом? Из Москвы она не уедет, даже если ей скажут: в глухой провинции ты проживешь сто лет, а в столице не дотянешь и до сорока. За пять лет Москва с ее ночными тусовками, бутиками, ресторанами стала единственно возможной средой обитания для девочки с периферии Ули Асеевой.

Пойти покаяться, что ли? Сказать, что ляпнула, не подумав, и уж ни в коем случае не хотела оскорбить его, Алиджана Абдуллаевича, который, как известно, родился в маленьком горном селении, в семье пастуха и доярки. Насвистеть, что, как и любимый шеф, она гордится своими рабоче-крестьянскими корнями. А за «черножопого» извиняться или нет? А вдруг он этого не слышал? Тогда себя, идиотку, только еще больше подставишь…

– Да не пойду я никуда! – зло прошептала Уля. – Хрен он меня уволит! И так в газете работать некому: вон уже с улицы первых попавшихся берет, а тех, кого когда-то выгнал или сами от его самодурства сбежали, уговаривает вернуться, сумасшедшие зарплаты предлагает…

Окончательно успокоившись, Уля поправила макияж, взяла сумочку и, фальшиво напевая песенку из репертуара Вити Силана, направилась к выходу. По пути заглянула за перегородку, где сидели ее подчиненные: Алевтина Белова и Галя Сомова. Вид у обеих был испуганный. Адресованный их начальнице вопль Габаритова: «Вон отсюда!» – слышала вся редакция.

– Кто будет спрашивать: я у Хиткорова на съемках нового клипа, – оповестила корреспонденток Асеева.

Те смотрели на нее, не мигая и приоткрыв рты.

– Чего уставились? Пашите, дармоедки! Приеду – прочитаю вашу бредятину.

Слова «дармоедки» и «бредятина» несказанно воодушевили Алю с Галей, и они тут же со скоростью звука принялись стучать по клавиатурам. Раз Асеева командует, да еще и употребляя заимствованные из лексикона Габаритова определения, значит, все в порядке, все идет своим чередом, а устроенная главным боссом шефине выволочка – не больше чем очередная профилактическая промывка мозгов.

«Милые бранятся, только тешатся», – переглянулись между собой Аля с Галей. Дождались, когда стихнут Улины шаги по коридору, вытащили из сумочек сигареты и отправились в курилку. Они не то что любили Улю и боялись потерять ее в виде начальницы, нет. Они ее ненавидели. За хамство, высокомерие, обыкновение собственные проколы сваливать на их бедные головы, за манеру, пригласив посидеть в кафе, никогда не платить даже за себя. Да мало ли… Но к выходкам Асеевой они уже привыкли, приноровились, знали, как обмануть, как вывернуться. Придет кто-то другой, начнет набирать очки, выслуживаясь перед начальством. Он или она будет набирать очки, а жопы, извините за выражение, будут трещать у подчиненных.