Тиски - Маловичко Олег - Страница 25

Я не могу назвать ее некрасивой, нет, с ней все в порядке, если рассматривать детали образа по отдель­ности. Длинные темно-русые волосы, правильной формы лицо, полные губы, большие глаза, узкие бедра, большая грудь, которая очевидна, несмотря на бесформенную кофту, – но в целом это не работает.

Как будто существует какая-то тяжелая мысль, скрытая главная тема, которая долбит ее изнутри и отравляет существование. Такие люди всю жизнь борются со своей скрытой главной мыслью – и не всегда побеждают.

Девушки подобного типа, как правило, тусуются в своих резервациях – библиотеках, книжных магазинах, становятся школьными и институтскими активистками, в общем, живут в мире, параллельном миру «Орбиты». Спутница Игоря и сама это понимает, потому что здесь, в клубе, ей явно не по себе.

– Тая, – представляет Игорь девушку, когда я спускаюсь к их столику, – моя сестра.

О-па. И только тут я замечаю сходство.

– Очень приятно. – Узкая ладонь девушки тонет в моей руке. – Денис.

Сестра. Вот как. Тая быстро выдергивает свою руку из моей, и только потом я понимаю причину – у девушки нет мизинца.

– Денис здесь царь и бог. – Вернер по-прежнему играет весельчака. – Он здесь все контролирует, в этой вселенной. Как ты там говорил – восходы и закаты, а?

– А также приливы и отливы, – смеюсь я в ответ.

При ближайшем рассмотрении Тая похожа на актрису, исполняющую главную роль в современной версии «Золушки». В первой половине фильма – там, где героиня ходит вразвалку, носит бесформенные свитера домашней вязки, попадает в нелепые ситуации и постоянно краснеет.

Только в случае с Таей становится понятно, что волшебного превращения не будет. Даже если сделать ей фантастический мейк-ап, подобрать одежду, она все равно останется такой же – скованной, отчужденной, дикой.

Это мнение складывается у меня после десяти минут разговора за столом. Разговор здесь – понятие условное, потому что большую часть времени мы молчим. Тая, уставившись в пол, болтает соломинкой в коктейле, Вернер, продолжая кивать головой в такт музыке, смотрит по сторонам, с деланым интересом разглядывая клубную публику, я курю одну сигарету за другой. Мы обменялись едва ли десятком обычных фраз, звучащих в начале разговора.

Я подумываю, как бы свалить под благовидным предлогом, и, дожидаясь конца трека, набираю воздух в грудь, чтобы красиво извиниться и отчалить к рубке, как вдруг Вернер спешно поднимается и оставляет нас вдвоем, за каким-то хреном подмигнув мне напоследок.

Я ощущаю себя участником плохого телесериала, оказавшимся в нелепой ситуации. Нет способа оживить мертвое общение. Единственная возможность – сделать молчание комфортным.

– Может, потанцуем?

– Я не танцую, – отвечает девушка, голос подводит ее, срываясь, и она прокашливается, отчего смущается еще больше и сверлит глазами дыру в полу с удвоенной энергией.

Не танцует она, кто бы сомневался!

– Все танцуют, Тая. Только не все об этом знают. – Эта фраза безотказно работала лет пять назад, почему бы не воспользоваться ею сейчас?

Я щелкаю пальцами, и Амиго врубает медленный трек.

Это, кстати, целиком и полностью моя заслуга. Когда я появился в клубе три года назад, здесь не играли медляков. Я изменил традицию.

Таю приходится тащить на танцпол едва ли не силком. Видимо, Игорь выбрал весь генетический запас храбрости и раскованности в семье Вернеров, и Тае ничего не досталось.

Мы танцуем, а танцевать с женщиной всегда – волшебство, kind of magic, даже если это Тая Вернер. Она танцует «по-пионерски», переступая с ноги на ногу и опустив глаза – так обычно танцуют семиклассники на первой в своей жизни дискотеке, стремясь выглядеть как взрослые. Для того чтобы управлять Таей, сообщить ей ритм и снять напряжение, я иду почти что на грубость – сильно надавив на спину девушки ладонью, я прижимаюсь к ней низом живота, в позе почти вульгарной, а бедро втискиваю ей между ног. Девушка вскидывает на меня испуганные глаза.

– Расслабься, – шепчу я ей, – все нормально ­будет.

Как только она расслабляется, немного обмякает в моих руках и позволяет ритму контролировать ее тело, ситуация меняется. В движениях Таи появляется пластика, которая удивляет ее саму.

У нее большой потенциал – она из тех, про кого Крот говорит – кошачья порода. Если бы не сковывающие психологические запреты, копаться в которых у меня нет ни времени, ни желания, она вполне могла бы стать отличной танцовщицей. Или любовницей.

Главное эротическое переживание в танце – прогиб спины партнерши под твоими пальцами. Нам удается почувствовать ритм друг друга, сплести его с ритмом танца, и мы превращаемся в один организм.

Я чувствую эрекцию, но не отодвигаюсь от Таи, потому что, сделай я это, ситуация моментально обретет ханжеское наполнение. Это против танца и против мелодии. Я еще сильнее прижимаю Таю к себе, придавая своему вожделению статус элемента танца, узаконивая его на время звучания трека и отрицая законы обычного, вне танца мира. Тая принимает игру, я чувствую это по исходящей от нее волне приятного стыда.

Но танец заканчивается. Его затихающие аккорды еще цепляются за мир, как мы цепляемся за танец, когда стоим в центре танцпола, уже не двигаясь, но и не стремясь расходиться.

– Спасибо, – шепчет Тая, убивая магию момента. Единение трескается и ломается – мы снова возвращаемся к своим ролям. Я – клубный красавец, она – серая мышка.

А через три минуты, когда мы садимся за стол, в клуб заходит Маша. Вот принесло ее. Она идет прямо к нашему столику, в ее глазах гнев, и мне ничего не остается, как, извинившись скороговоркой перед Таей, броситься к Маше, упреждая скандал.

Наша домашняя ссора начинается с такого градуса, что очевидно: примирение, по крайней мере сегодня, невозможно, и все, что можно извлечь из ситуации, – это заработать несколько дополнительных очков на завтра. Кому-то нужно успеть первому хлопнуть дверью, чтобы на следующий день оставшемуся пришлось извиняться. В этот раз успеваю я.

Проблема в том, что мне некуда ехать. Раньше меня здорово выручал Крот, но в субботу он уехал к знакомой телке в Питер и вернется только утром. Нужно было взять у него ключи.

Ехать к Пуле и Симке не хочется – задолбят сочув­ствием. А Симка, выслушав меня и оставив с Пулей наедине, куда-нибудь срулит – к соседке, в магазин, а по пути отзвонит Маше, чтобы выслушать ее версию событий. Вернувшись, поговорит с Пулей, он что-то скажет мне, и едва успокоившееся говно опять пойдет болтаться по кругу, только на сей раз – с участием ни в чем не повинных Пули и Симки.

Я бессмысленно кручусь по городу. Заправляю бак до полного. Пью кофе. Покупаю в автомате банку колы, хоть никогда ее не пил. За каким-то хреном еду в ­пятаки.

Останавливаю машину у подъезда, где живет моя мать. Дом, где прошло мое детство. От драных коленок до первой любви. Я уехал отсюда всего год назад, а кажется, что это было в другой жизни. Такое же чувство испытываешь, когда при уборке на антресолях находишь вдруг старое письмо, из которого вываливается фотография девчонки, с которой познакомился лет десять назад, в Сочи, пережил молниеносный подрост­ковый курортный роман и обещал писать, да так и не ответил. Ностальгия и неудобство.

Половина первого, а свет в окне на третьем этаже в двадцать четвертой квартире еще горит. Значит, мама проверяет очередные домашние задания. Две стопки тетрадей на столе – проверенные и ожидающие своей очереди. Круг света от лампы на стене – по вечерам мама не зажигает большой свет. Торопливо скачущая по страницам ручка с красным стержнем. Мама в очках, сцепив губы в нитку, разбрасывает по листкам оценки, иногда сопровождая их едкими короткими комментариями.

Мы никогда не были близки. Я не помню, чтобы она называла меня иначе, чем Денис. Поцелуи и прочие нежности в нашей семье тоже приняты не были.

Что будет, если я сейчас зайду? Обниму, зароюсь лицом в ее плечо, вдохну запах и скажу – я устал, мама. Устал и выдохся, как Led Zeppelin на записи Presence. Мне надоело лавировать и оправдываться. Мне надоело пытаться быть добрым для всех. Все, чего я хочу, – чтобы меня пожалели и оставили в покое. Oh, Lordy, my trouble so hard.