Тиски - Маловичко Олег - Страница 40

Через пару часов телефонный звонок отрывает меня от подушки. Это Тая. Позвонила просто поговорить. Узнать, как я.

Девочка, у тебя нет на меня никаких прав, хочется сказать мне ей. Я читаю тебя, как букварь, – этот твой звонок «просто так» преследует цель пометить меня как свою собственность, но у тебя – смотри выше по тексту, там, где насчет твоих прав.

Я не то чтобы открыто хамлю Тае, я просто отвечаю на все вопросы буквально, отказываясь поддерживать ее игру. Да, в глубине души мне хочется довести ее. Болтая с Таей, я осматриваюсь, пытаясь понять: где же Маша? А потом вижу выведенное пальцем на пыльной пластмассовой крышке проигрывателя «ВСЕ». И я чув­ствую, что разваливаюсь на куски, потому что понимаю, это «ВСЕ» – окончательно.

Через два часа приезжает ее отец и пакует Машины вещи, а я с потерянным видом стою у стены, словно гость в собственном доме.

– Я не хочу тебя больше рядом с ней видеть. И она не хочет, – говорит Виктор, пока нанятые им помощники с лицами потомственных алкоголиков выносят ящики с Машкиными вещами и их шаги теряются внизу по лестнице.

– Она вернется. – Я пытаюсь придать голосу уверенность, но не преуспеваю, на последнем слове в горле что-то ломается, и я заканчиваю фразу подростковым фальцетом. Мне приходится прокашляться.

– Может быть. – Виктор пожимает плечами, и я впервые вижу в нем не бизнес-акулу, а усталого мужика за пятьдесят. – Просто ей очень тяжело сейчас. Никогда ее такой не видел. На хрена вам вместе быть, если вы только кровь друг из друга пьете?

– Откуда вы знаете? – Я понимаю его правоту, но мне обидно, что эти слова говорит чужой человек.

– В последнее время она домой плакать приезжала. Запрется с матерью, сидят – час, два, а выходит – глаза припухлые и красные. Они мне ничего не говорили, ни она, ни мать. Маша характером в нее, упертые обе, ты знаешь… Знали, что я тебя не люблю, и боялись… ну…

– Что вы мне сделаете что-то?

– Вроде того. Хотя я по-другому сейчас думать начал. Эти деньги, карьера, положение – ерунда. Будет голова на плечах и воля – все остальное придет. Главное, чтоб вы жили нормально. Я просто не могу больше видеть, как она плачет. Поэтому и прошу – оставь ее в покое. Как мужик мужика, в конце концов. Пожалуйста, Денис.

И он протягивает мне руку. Этот кремень стальной, несгибаемый, Машин папа.

Когда он уходит, я звоню ей. Она не берет трубку, потом отключает телефон.

Я приезжаю к ней в институт, но ее нет на занятиях. Уже несколько дней. Пытаюсь поговорить с ее подругами, но они смотрят на меня как на чумного и отделываются ничего не значащими короткими фразами. Я начинаю понимать, что вчерашний день был последним. Маша звонила в надежде на откровенный разговор, чтобы поставить все точки над «i», но не смогла меня найти. А за сегодняшнее утро обрубила все концы.

Я приезжаю к ней домой, но Маши нет и там. Она просчитывает и упреждает каждый мой шаг.

Мне больно. Я не могу присесть. Оказавшись дома, хожу из угла в угол и беспрестанно курю. В конце первой пачки начинает тошнить. Прокашлявшись, через силу, на характер, я закуриваю следующую сигарету. И все это время говорю с ней. Со стороны я похож на умалишенного – хожу по прокуренной комнате и, отчаянно жестикулируя, разговариваю сам с собой, представляя, что она стоит передо мной. В конце концов мой голод по Машке становится таким сильным, что я отправляю ей эсэмэски одну за другой – в них я обвиняю, прошу прощения, пытаюсь что-то наладить и тут же снова ломаю.

Ехать в клуб в таком состоянии я не могу и звоню Пуле, назначая его главным. Мой взгляд спотыкается о календарь, и я вижу, что завтрашний день обведен в кружок толстым фиолетовым маркером. Обводила Маша, это не мой цвет. Я медленно подхожу к календарю, молясь, чтобы помимо кружка там была еще какая-то информация. Что-то, что позволит мне увидеть Машу.

«Выст.». Красивым Машкиным почерком – свистящий обрывок слова. «Выст.». Как я мог забыть. Выставка молодых фотографов. На открытой площадке пафосного кафе в центре. Завтра она там будет. А значит, буду и я.

Чтобы уснуть, я использую методику, которой поделился со мной Терьер. Следует забить штакет чистым планом, не растабачивая, и выдуть все в одно рыло. Тут же, следом, полирнуть крепким алкоголем, обязательно залпом. Я шлифую траву ста граммами водки. А теперь очень важно угадать момент, вспоминаю я инструкции Терьера. Если передержишь и опоздаешь – начнешь блевать. Поэтому закури и, как только почувствуешь, что голова начинает кружиться, а затылок окунается в холодок – моментально падай, накрывайся одеялом и старайся ни о чем не думать. Если не обрыгаешься в первые пять минут – на шестую заснешь. А утром проснешься как огурчик.

Я сижу в парке напротив кафе, укрывшись под сенью липы от немилосердно палящего солнца. Мимо прогуливаются собачники и мамаши с колясками. Вывеска на двери кафе оповещает, что выставка откроется в пять, значит, до появления Маши осталось меньше часа. Мне кажется, я не высижу его. На языке теснятся миллионы фраз, которые я хочу сказать Маше, от невинных и покаянных до хлестких и грубых. Чтобы занять себя и успокоиться, я переключаюсь на работу. Несколько звонков – и где-то там, далеко от меня, начинается движение: Крот выдает шнырям два килограммовых кирпичика гашиша, отщипнув ногтем от каждого по грамму «чисто на вечер, пацаны»; а Пуля едет в Штеровку, чтобы снять выручку с двух тамошних реализаторов.

Звонит Дудайтис. Завтра он будет ждать меня в «Приволье», около четырех. Нужно пройти через задний двор в уже известный мне кабинет. Если майора не будет, я должен подождать.

У кафе останавливается Машкина «Пежо». Она без отца – первый плюс. Двое официантов помогают ей вынести из багажника какие-то свертки – видимо, снимки.

Я только сейчас понимаю, какая она красивая. Когда ты рядом с человеком, ты через какое-то время перестаешь видеть его красоту.

А сейчас я смотрю на нее через окно кафе и понимаю, что потерял.

Я сижу на лавочке еще около полутора часов, хотя это стоит мне больших трудов. Даю Маше время успокоиться. Появись я сразу, когда она поглощена расстановкой снимков, налаживанием света, еще черт-те чем – я только создам сумятицу.

Меня ожидает сюрприз. В Машином уголке, на половине из двадцати представленных снимков – я. Люди узнают меня.

Я встречаюсь с Машей взглядом. Диалог мы ведем молча. Чуть прищурившись и приподняв бровь, я прошу прощения. Маша в ответ холодно приподнимает свою – а разве что-то случилось?

Она первая подходит ко мне. Ее оружие – холод и безразличие. Маша общается со мной нарочито доброжелательно и снисходительно, словно я – лидер популярной лет двадцать назад группы, постаревший, обросший морщинами и животом и живущий только за счет участия в сборных концертах ретрорадиостанций.

У меня не получается пробить эту стену. Я пытаюсь извиняться, быстро выхожу из себя и начинаю обвинять Машу, шипеть на нее – а ей это, похоже, лишь доставляет удовольствие. О том, что она играет, я могу заключить лишь по тому, как она иногда закусывает нижнюю губу, словно пугаясь ответить. Она боится выйти со мной на прямой, откровенный разговор. Потому что чувствует в себе слабость. Потому что боится не устоять. Потому что все еще любит меня.

Это придает мне сил.

– Посмотри на меня. Не на свою обиду, не на нашу размолвку. Постарайся это перепрыгнуть. Стать выше. Ты ведь не случайно была со мной все это время, эти три года. За что-то ты держалась. Постарайся вспомнить – за что. Знаешь, я сейчас, перед встречей, постоянно думал, что я тебе скажу да как… А потом понял, что все мои слова идут не от любви. Я просто пытаюсь выиграть спор. Показать, что я прав. Поэтому я остановился и посмотрел на тебя. И я хочу сказать тебе только одно – я вижу девушку, которая три года назад вошла в мой клуб и в которую я сразу влюбился. Я прошу тебя, постарайся что-то рассмотреть во мне.

Маша молчит, не отводя глаз. Я проиграл. Я собираюсь уходить, когда она берет меня за руку и говорит: