Тиски - Маловичко Олег - Страница 47

– Как Вера Дмитриевна? – спрашивает Дэн.

– Плохо. Когда ей сказали, что… ну, Сережа умер… Она как-то… крикнула так… – Пулин батя на время замолкает, потом благодарит кивком женщину в черном платке, сунувшую ему в руки пластиковый стаканчик с водкой. – Крикнула – громко, высоко – и сознание потеряла. А когда проснулась – позови Сережу, говорит.

– Как? Он же… – Дэн застывает с открытым ртом.

– Не знаю, – пожимает плечами батя, – я ей сказал, что он на смене. Ее… по голове немного задело. Она Светочку не помнит совсем…

Он кивает на Симку. Та, закутанная в черный платок, распоряжается движением – под ее руководством тетки разливают водку, разрезают пирог и обносят присутствующих.

– Главное, каждый день ужин ему готовит. Потом полотенцем накрывает и у окна сидит, Сережу ждет. А в соседней комнате – гроб.

Я стараюсь не заплакать, пока Денис говорит стандартные в таких случаях слова утешения. Обещает заезжать. Да, мы будем заезжать. Не пропадем сразу после поминок, как эта стая стервятников.

С Симкой нам удается поговорить только на поминках. Мы в «Престиже» – это старое кафе в пятаках, место сборищ пятаковских алкашей. Денис предлагал взять на себя организацию поминок, но Симка по­просила этого не делать – справятся сами. Прошло полтора часа, как все расселись за столами. Произнесены уже с десяток тостов – какой он был молодой, многообещающий, перспективный. Продравшись через обязательную часть, все подвыпили, раскраснелись и оказались не в силах и дальше удерживать на лицах выражения скорби и печали – где-то за столом уже слышались анекдоты, а на лица стали выплывать из трехчасового заточения улыбки.

Мы стоим и курим на улице втроем – я, Симка и Дэн.

Симка постоянно курит – с того самого момента, как мы расселись по автобусам с символикой ритуальных фирм по бокам. Сигарета словно стала ее неотъемлемой частью, как пальцы или волосы, а необходимость пускать дым – таким же проявлением естественных потребностей, как вдох и выдох.

– Кто все эти люди? Я половину из них не видела раньше, даже больше… Они не к Пуле пришли, а потому что так надо, понимаешь? Это для них шоу, светская жизнь, – нервно бросает она мне в лицо.

– Чего ты от меня хочешь? Прогнать их? – пытаюсь оправдываться я.

– Нет, зачем. Это их праздник, потерплю. Просто к Пуле это не имеет никакого отношения.

Докурив сигарету почти до самого фильтра, Симка бросает ее на асфальт и неожиданно мужским жестом топчет окурок носком сапога.

– У тебя еще есть? Мои кончились…

Когда она прикуривает, кончик сигареты пляшет во­круг огонька моей зажигалки – так сильно у нее дрожат руки. Затянувшись, Симка переводит взгляд куда-то вдаль, а через несколько мгновений спрашивает, стараясь не смотреть ни на меня, ни на Дениса:

– Его по вашим делам убили?

И по ее тону я понимаю, что это не вопрос. Просто она решила дать нам шанс быть честными с ней.

– Да, – коротко бросает Денис.

И ничего. Никаких обвинений, слез, истерик. Симка коротко кивает, по-прежнему разглядывая что-то непонятное вдали.

– Кто?

– С ним разберутся.

– Не надо.

– Что?

– Не надо ни с кем разбираться. Я не хочу, чтобы это продолжалось, это говно, грязь эта.

– Мы тебе будем помогать, Сим. – Денис кладет руку на плечо девушки. – Все, что скажешь.

– Пулю оживишь? – нервно смеется Симка. – Извини. Это от нервов.

В кафе мы возвращаемся втроем. После разговора на улице вокруг нас словно образовалась невидимая оболочка, ограждившая нас от остальных в отдельную сущность. До конца поминок мы сидим вместе, почти не разговаривая и наблюдая за тем, как набирает силу веселье. Иногда радостное мурло какого-то пьяного старого хряка натыкается на нас, и он изо всех сил пытается состряпать на лице подобающее случаю выражение, но получается плохо.

Вскоре напивается Пулин батя, и у нас появляется повод свалить.

Мы грузим дядю Виталика в мою машину и забрасываем домой. Уже поздно, Пулина мать спит. Может, оно и к лучшему.

– Тебя домой? – спрашиваю у Симки.

– Отвези меня к Пуле, – просит она.

– Я тоже поеду, – говорит Денис.

Странное дело, но я тоже собирался на кладбище. Похороны не утолили мою тоску по Пуле.

Мы сидим на расстеленных на земле у Пулиной могилы газетах, между нами – пузырь «Саузы», пачка «Кента» и захваченный Дэном из Пулиной квартиры си-ди-плеер. Из динамиков орет молодой Джаггер.

Уже стемнело. На кладбище нет никого – по крайней мере так уверял Дэна кладбищенский сторож, сжимая в потной ладони полученную от нас пятисотрублевку. Можете сидеть, ребята, и не волноваться.

– Джаггер – сама жизнь. В «Роллингах» нет депрессии. У всех есть – у «Цепов», «Битлов», у сраного «Дюран-Дюран». Бля, да у Кайли Миноуг, покопавшись, можно до хера нарыть депрессивных треков. А у «Роллингов» нет. У них даже депрессняк светлый.

Денис все говорит и говорит, и мы пьем прямо из горлышка, а Under my thumb сменяется Brown Sugar, Mother’s Little Helper перетекает в Heaven, Paint It Black уступает место Harlem Shuffle.

Возвращающаяся от соседней могилы бабка, задрапированная в черное с ног до головы, смотрит на нас, как на порождение ада.

Симка уходит часа через два – пьяная, плачущая, злая. Мы порываемся ее проводить, но она просит ­оставить ее одну.

– Надо найти Фокстрота. Мы его убьем, Дэн, – ­говорю я, провожая глазами фигуру Симки, – ты и я.

– Вернер этим занимается, – вяло отбрыкивается Дэн.

– Нет, Денис. Это наше. Он наш друг был. Ты и я, Дэн.

ДЕНИС

У них тут всего семь супов, по дням недели. Никаких отклонений, шаг влево, шаг вправо – за побег. Супы вкусные, и Нарцисс не покривил душой, дописав маркером на укрепленном у дороги биллборде – «Домашние». Иногда, в ожидании Дудайтиса, я коротаю время за трепом с Нарциссом. Он единственный, кто меня здесь знает. По установленному ритуалу я подъезжаю к задней площадке кафе, звоню Нарциссу, и он открывает мне заднюю дверь.

Нарцисс объясняет мне, что все не просто так. Что ассортимент и порядок чередования супов вырабатывался годами и переплетен сложной системой взаимосвязей и мотивов, не бросающихся на первый взгляд в глаза. Стоит один раз рискнуть и ошибиться с супом, и летит выстроенная годами схема подвоза продуктов, по которой в субботу в соседней деревне забивают кур, а во вторник везущий на рынок говядину знакомый фермер делает крюк, чтобы выбросить половину туши в кухню Нарцисса. Придется перепечатывать листки с меню. Это небольшие деньги, но кто даст гарантию, что после первого отхода от классики не захочется сделать второй, а тогда меню придется перепечатывать каждый день. Что тогда получится? Хаос. Мучающийся похмельем Дудайтис останется без харчо, а страдающий язвой водитель-дальнобойщик Вова Коростылев (персонаж, судя по всему, мифический) не получит воскресного куриного супа. Со стороны Нарцисса перемена в меню будет проявлением неуважения к доверяющим ему людям.

И я продолжаю есть супчики согласно установленному издавна распорядку: в воскресенье – куриный, а дальше – гороховый, харчо, борщ, рыбный, щавелевый и постный.

Майор почти всегда составляет мне компанию. Ест он с отвращением. У него что-то с желудком и печенью, и жидкая пища для него скорее обязанность. Или средство слегка ослабить похмельный тремор.

Если Дудайтис сильно пил накануне, его тошнит. Он уходит посреди обеда, его долго рвет в туалете, а иногда ему плохо настолько, что он забывает даже закрыть двери, и я вижу склонившуюся над унитазом спину и подошвы стоптанных туфель. Майор блюет в раковину, или, если совсем плохо, в очко, а я сижу, застыв с не донесенной до рта ложкой.

Сегодня я застаю майора в начале пути. Он гладит фляжку и почти не выпускает ее из рук, я вижу, как ему хочется выпить, – даже не выпить, а высосать разом все содержимое, а потом добавить еще. Его морщины разгладятся, лицо обмякнет и поплывет, а нервозность и скованность в движениях сменятся уверенной пьяной пластикой. Речь станет медленнее, голос – глубже. Дудайтис станет внимательнее к собеседнику. Спо­койнее.