Тиски - Маловичко Олег - Страница 56

Мне приходится каждый день в течение двух недель упрашивать Дениса съездить к Ходже вместо него. Я объясняю свое желание тем, что иначе никогда не вырасту. Денис, зная мои амбиции, с легкостью проглатывает мое вранье.

Мне везет во время второго визита.

Уже спрятав пакет со стаффом в багажнике в отделении для запаски, я вижу Фокстрота. Он моет машины на заднем дворе. Я подхожу к одному из отдыхающих во дворе таджиков, прошу прикурить и завязываю разговор. После пары фраз перевожу на Фокса – на хрена вы его держите, он же нарк.

Оказывается, Фокстрот устроился шикарно в понимании большинства конченых.

С утра до вечера он моет машины, выносит мусор, скребет ершом унитазы в чайхане, чистит ботинки людям Ходжи, шуршит по малейшему движению ногтя ­самого последнего человека в таджикской группе – но каждый вечер получает гарантированную вмазку, и она стоит всех предыдущих унижений. Можно сказать, он обрел рай.

Я мог бы убить его прямо сейчас. Ходжа считает, что слишком крут, чтобы кто-нибудь попробовал на него залупнуться. Поэтому одиночных дилеров вроде меня даже не обыскивают. В желтой кожаной кобуре на моем левом боку – пятнадцатизарядный «Магнум Дезерт Игл», сзади, за поясом, шестизарядная никелированная «Астра» с деревянной ручкой, а в кармане плаща – две обоймы для скоростной перезарядки (Вазген плотно знает свое дело). Я даже не буду лезть в тайник «бэхи», где покоится «узи».

Я могу подойти очень близко, резко выхватить оружие и устроить пальбу. Первые пули достанутся обдолбанному дехканину, который сидит на пороге чайханы с «калашниковым» на коленях и щупает полузакрытыми маслянистыми глазками раскинувшуюся кругом степь, тоскуя про себя по кишлаку и своей арбе с ишаком. Он не успеет ничего понять, свалившись кулем в дорожную пыль. На бегу я переведу угол обстрела влево, откуда наперерез мне ломанутся двое, играющие сейчас в нарды. Они выхватят стволы, болтающиеся пока без дела в кобурах под их длинными кожаными куртками, но я сумею остановить их на психологии: выстрелы «Магнума» с шумом и треском продырявят деревянную стену беседки, и они интуитивно спрячутся кто где.

Не останавливаясь ни на секунду, я перемахну через невысокий заборчик и окажусь на заднем дворе. Фокстрот с началом стрельбы упадет на землю и закроет руками голову – он слишком труслив, чтобы попытаться убежать, к тому же он не знает, что весь этот фейерверк затеян исключительно ради него.

Я хочу, чтобы он посмотрел мне в глаза. Я хочу дать ему хотя бы десять секунд, чтобы он понял, что я – неотвратимое возмездие, что я – ответственность за его поступок. Чтобы он испытал ужас и начал обссыкаться, ныть, просить «не надо» – в этот момент я размозжу его череп выстрелом из сорок четвертого «Магнума».

Но мне не уйти. К тому времени, как я закончу с Фокстротом, сюда слетится половина таджикского поселка с «калашниковыми» и гранатометами. Меня даже не убьют. Меня распылят и дезинтегрируют.

А потом начнется война между Ходжой и Вернером. Ходжа не простит нападения, а Вернер не поверит, что Крот настолько глуп, чтобы вломиться в самое логово Ходжи и устроить там ганфайт в лучших традициях Серджио Леоне.

ТАЯ

Я не знала, что так может быть. Когда тебе достаточно просто посмотреть на него, чтобы внутри все сжалось и замерло в сладком страхе, как перед прыжком с трамплина. Его жесты. Его движения. Вот он слушает что-то и вдруг открывает рот и чуть прикусывает нижнюю губу, значит, он не согласен. А если при этом губы дергаются в легкую улыбку, а на правой щеке появляется ложбинка – намек на будущую ямочку, – значит, он хочет возразить, но дает собеседнику время закончить.

Я люблю его. Я не понимаю, как люди могут любить и не кричать об этом. Любовь распирает меня, я чув­ствую, как от меня исходит ее свет и в нем привычные люди и предметы преображаются, становятся светлее и легче.

У меня были мужчины до него. Дважды. С Денисом все по-другому. Настолько, что нельзя сравнивать. Я не считаю его своим третьим мужчиной. Он – первый.

Он приходит поздно, и я уже сплю. Или делаю вид. Я слышу его медленные шаги. Не открывая глаз, я вместе с ним снимаю обувь, иду на кухню, открываю холодильник, чтобы выпить сока. Со стаканом в руках сажусь к компьютеру, отворачивая монитор, чтобы отсветы «не разбудили Таю» (ха-ха), проверяю почту, читаю новости.

Он уходит в душ. Полоска света, шелест включенной воды, тихое пение – он всегда поет в душе.

Когда наступает тишина, я замираю. От осознания того, что через две минуты он придет сюда, кровать прогнется под его весом, и он будет лежать здесь, рядом со мной, протяни руку, и коснешься – от понимания этого мое тело покрывается мелкой сыпью мурашек, а дыхание становится неровным. Он ложится рядом.

Первый раз я кончаю, когда он закуривает. Я просто представляю, что будет дальше, и мягкий ток оргазма взрывается внутри меня. Я не хочу выдать, что не сплю, и сжимаю зубы, чтобы не застонать. Это делает наслаждение острым.

Он тушит сигарету и кладет руку мне на плечо. Он придвигает лицо к моей шее и целует меня во «врушку» – впадинку от затылка к шее. Я беру его за руку и прижимаю сначала к своей груди, потом опускаю вниз, на живот. Денис поворачивает меня к себе, и наши губы встречаются. Я всегда тороплюсь, он говорит мне об этом. Мне стоит труда сдержаться, чтобы не укусить его.

Иногда мне становится страшно.

Я настояла, чтобы он не пользовался презервативами. Какое-то время он прерывал любовь, выходил из меня и, откатившись в сторону, заканчивал рукой. Теперь нет. Я взяла ответственность на себя, сказав, что слежу за графиком опасных дней и принимаю постинор. Теперь, когда я чувствую, что его тело напрягается, а пальцы впиваются мне в плечи, я открываю глаза и смотрю на него, впитывая каждую его эмоцию, каждый хрип и крик, вбирая в себя его стоны и морщинки. Когда он крепко сжимает меня в объятиях, временами делая мне больно, я кончаю снова.

Я не пью постинор. Я хочу от него ребенка.

ДЕНИС

Дура, что ли?!?

Я пытаюсь обнять ее и успокоить, а она визжит, брыкается и орет так, что можно подумать, ей наживую отрезают голову. Расставив руки, я медленно приближаюсь к Тае, забившейся в угол кровати а она отталкивает меня, лягается ногами и визжит, визжит, визжит, истерично, почти на ультразвуке, так что хочется закрыть уши руками и спрятаться, лишь бы не слышать этого полувоя-полувизга. Лицо Таи раскраснелось и блестит от размазанных по щекам слез. Бросаю взгляд на часы – полтретьего ночи.

– Тая! Тая, что с тобой? Успокойся, Тая, пожалуй­ста! – Мой голос не пробивается через глухую пелену ее истерики, но интуиция подсказывает другой путь решения проблемы. Вместо того чтобы попытаться ­успокоить Таю, я встаю и ухожу на кухню. Через какое-то время ее истерика сменяется заунывным бесслезным плачем – она воет, всхлипывая, замолкая, снова включаясь. Еще через несколько минут (ровно две мои сигареты, до фильтра) я слышу из комнаты только короткие осколки всхлипов.

Стоит мне вернуться, как она начинает орать ­снова.

Игорь приезжает через полчаса. На нем плащ на голое тело, пижамные штаны и кроссовки. В руках – аптечка.

– Денис, на кухню уйди, – говорит он.

Я слышу, как он шушукается с Таей, – его она ­во­спринимает спокойно, как она коротко вскрикивает через минуту, а после все затихает.

Мы сидим на кухне – я курю, он пьет кофе. Молчим.

– Часто такое с ней? – первым решаюсь я.

– Сейчас реже.

– Что это?

– Восемь лет назад, – начинает он рассказ, – была заваруха, если помнишь. В городе нарушился порядок. Всем как-то резко стало тесно на своих местах, и каждый почти подумал – почему это я не рулю в городе один? Началась склока. Каждый сам за себя, все против всех. Нужно было упорядочить движение. Поэтому иногда приходилось идти на жесткие меры. Но в обратку против меня тоже работали. Таю похитили.