Тело угрозы - Михайлов Владимир Дмитриевич - Страница 119

– Я хотела попросить вас…

– Все, что в моих силах.

– Другую каюту – без соседей. Здесь ведь нет других женщин?

– Есть две буфетчицы. Живут вместе. Для вас найдем отдельную. После военных тут осталось много места. Можно даже выбирать. Пойдемте?

– Просто жаль уходить отсюда.

– Да; море не всегда балует погодой. Постоим еще. Посмотрим. Молча.

Конечно; видимое величие ни к чему было разбавлять речью.

Что же касается Минича, то он тоже продолжал наблюдать небо. Но не восторгаясь, а рассматривая его как полигон, на котором вскоре что-то должно произойти. И он хотел видеть – как произойдет и что именно. Промах? Накрытие? Еще что-нибудь? Теперь, когда сиюминутные страхи и заботы отпали, он стал ощущать себя целиком в космической операции – как будто сам ее задумал, а не наткнулся на Люциановы находки случайно. Конечно, телескопа на борту крейсера не оказалось, да и будь он там – даже малейшая качка помешала бы удерживать тело в объективе, а если не качка, то уж, во всяком случае, не очень ощутимая, но все же существующая вибрация от работы двигателей. И тем не менее он наблюдал – на экране монитора, на который изображение попадало – через спутник, разумеется, – из той обсерватории, в дооборудование которой Гридень не так уж давно вложил немалые деньги. (Инвестиция эта, надо сказать, окупилась уже многократно.) Тело и ракетная армада – вот что было главным для него сейчас (и, наверное, правильно), с прочим же будет время разобраться потом – если действительно будет. Остальное – пока побоку; а Зина-Джина? Он подумал о ней с равнодушием, которое еще вчера ему самому показалось бы странным и невозможным. Почему? Наверное, мысли и чувства даются нам пакетом, а не поштучно; меняется игра – меняется и весь пакет ее правил, и надо забывать вчерашние и заучивать новые.

Может быть, так, а возможно, и нет.

– Так что у нас там? – двумя часами позже, насладившись покоем, какой изливали звезды, а затем и успев устроить девушку в другой, одноместной каюте, в очередной раз спросил Гридень Кудряша, который не отрывался от другого монитора – того, на который постоянно поступала информация Бломберга. – Как покупаем?

Кудлатый поднял голову, потер усталые, покрасневшие глаза.

– Пора заканчивать. Установилась тенденция к росту. Как только поднимутся еще на три пункта – надо будет стопорить. А вообще-то там осталось и вовсе немного; остальное – главные куски – мы успели перехватить.

– Сколько же у нас набежало всего?

Кудлатый стрельнул глазами по сторонам, и хотя в каюте, отведенной под их личный центр связи, не было, кроме них, ни души, не решился все же называть цифры вслух, а набрал их на своем карманном блокноте, показал и тут же стер – во избежание.

– Ну что же, – проговорил Гридень, – на такой порядок величины мы и рассчитывали. Пожалуй, время откупорить шампанское, тебе не кажется?

Федор Петрович уже запрокинул было голову, чтобы кивнуть, но не довел движения до конца.

– Давай уж дотерпим до конца, – предложил он. – Вот раздолбают глыбу, все страхи пропадут, искать виноватых перестанут, выйдем с тобой на твердую землю – тогда уж отметим. Шампанским в том числе.

Гридень не удивился: он знал, что Кудлатый суеверен; да и сам он, откровенно говоря, верил в приметы – хотя и не во все.

– Будь по-твоему, – согласился он. И добавил: – Видишь, какой я стал сговорчивый?

Кудряш кивнул. Он заметил, разумеется. И это его, пожалуй, беспокоило даже больше, чем приближавшееся со все растущей скоростью Тело Угрозы.

Хотя его людей на борту крейсера было вроде бы достаточно для того, чтобы обеспечить безопасность авторитета, а в случае чего и нейтрализовать Гридня со всем его кагалом, все же он чувствовал: что-то идет не так, как следовало бы, хотя и сейчас считал, что поступил правильно, приняв приглашение нынешнего компаньона: оставайся он на эти дни в России – было бы куда хуже, а для того, чтобы оказаться на какой-нибудь нейтральной территории, время было упущено: очень уж он увлекся биржевой операцией. Все эти обстоятельства казались ему куда более опасными, чем пресловутое тело.

– Надеюсь только, – проговорил он как бы между прочим, – что, пока мы тут бултыхаемся, в Нью-Йорке и Лондоне наши дела – у надежных брокеров? Это ведь не Москва…

– Не волнуйся. Два моих инсайда за много лет ни разу не подводили. Да и тобою направленный инсайд тоже многого стоит. Кстати, сейчас команды им подает человек и вовсе – из ряду вон.

– Я его знаю?

Гридень лишь усмехнулся:

– Сам главный оппозиционер.

Кудлатый только присвистнул.

– Ну ты даешь…

7

Пролеживая койку в американской больнице, где ему исправно заштопали дырку в теле, главный оппозиционер думал все время об одном. И не о том вовсе – кто это устроил ему такие каникулы: найти автора сейчас вовсе не было главным, с этим одно из двух: или можно будет отыскать его и воздать полной мерой после того, как будет достигнут основной успех, или – если успеха не добиться – никакого смысла искать и не будет: все будет проиграно вчистую.

Так что думал он сейчас не о покушении, а об успехе. И всем своим раненным, а потому и более чувствительным ко всему телом воспринимал всякое, хоть сколько-нибудь касающееся его изменение обстановки в мире – а сейчас его касалось абсолютно все.

Еще в день покушения, перед звонком Гридня, ему казалось, что именно сейчас ему нужно было находиться в России и активно действовать. Политик тогда был уверен, что в состав российской делегации на Конференции его уж никак не включат; это, конечно, ранило его самолюбие, но – он понимал – объективно было даже выгодно: сейчас, когда президента вместе со всей головкой в стране не будет, самое время – поднять всю оппозицию, буквально – вывести на улицы, на все телеканалы и на первые полосы всех газет с громогласным протестом против неразумного, сверхрасточительного расходования ядерно-ракетного потенциала; только так и можно было назвать тот самый залп, что столь громогласно разрекламировали на открытии Конференции первые лица основных ядерных держав. Так ему казалось тогда.

Новая информация все изменила. Опасность надуманная, политическая, пропагандистская вдруг оказалась реально существующей. И – судя по сообщенному – избавиться от нее можно было только тем способом, против которого он собирался поднять нацию. Сейчас об этом нечего было и думать. А обнаружив свою ошибку, самым глупым стало бы на ней настаивать. Политика характеризует, ценность его определяет именно умение быстро и правильно перестраиваться. Кремль понял это немного раньше (впрочем, самолюбиво подумал оппозиционер, будь у меня такой уровень информации, я бы еще быстрее сообразил), понял – и предложил мир ценой посольского кресла номер один. Это, кроме всего прочего, свидетельствовало о том, что президент делает в политике явные успехи. Если даже и не сам он придумал такой ход, а кто-то подсказал – хотя бы просто быстрое согласие президента говорило об этом. Теперь, пожалуй, можно бы и попасть на Конференцию – если бы, конечно, процесс смены послов был проведен достаточно оперативно. Там он, кстати, мог бы оказать Кремлю и кое-какую помощь той информацией, которой успел поднабраться здесь.

Однако уже следующий – первый отсюда, из госпиталя, – разговор с Гриднем заставил строить иные планы. Поскольку давний и надежный доброжелатель сказал:

– Пока здоровье ваше не вернется на огуречный уровень, колеса не завертятся, а врачи ваши в наилучшем варианте продержат вас недели две еще, не менее. Да и что вам Конференция? Понимаю, приятная тусовка, но это все – суета сует, успеете еще поблистать – если мир выживет, конечно. А залп, поверьте, состоится и без вашего участия с тем же успехом.

– Тут, без дела, я и в две недели не приду в себя. Мне дело нужно! Работа лечит, а не клистиры.

– А я вам как раз и намерен предложить работу на это, так сказать, выпадающее из программы время. Прямо не выходя из палаты. Кстати, вас, я надеюсь, устроили удобно?