Надежды и муки российского футбола - Мильштейн Олег Александрович - Страница 100

А что касается женского футбола, то его я знаю плохо, время от времени смотрю по телевизору, очень редко. Некоторое удовольствие я, конечно, получаю, потому что просто приятно смотреть на красивых девушек, которые бегают по полю, играют в футбол… или просто бегают по полю. Но мне кажется, что в данном случае (я далек от мужского шовинизма, я большой друг прекрасного пола) это все-таки не вполне футбол. Мне кажется, что женский футбол у нас пока на детском уровне. Как будет развиваться дальше, мы не знаем. Вот, пожалуйста, женские шахматы – Юдит Полгарт. Она играет на уровне ведущих гроссмейстеров-мужиков. Женскому футболу нужно прожить какую-то долгую наполненную жизнь, стать игрой интересной… пока что интересно просто то, что симпатичные девчонки бегают. Пока женская футбольная игра неинтересна, на мой взгляд.

Я повторяю, что интересным футбол делает сочетание того, что дает весь спорт, плюс того, что свойственно только футбольной игре. У футбола есть еще и другие стороны. У него и социальные аспекты очень важные. Но, может быть, я не буду забегать вперед.

Для меня лично футбол – это огромная радость, это многолетнее увлечение с раннего детства. Профессионально я не играл – любительски, как почти все мальчишки в свое время. Сейчас, по-моему, далеко не все дети ногой мячик-то пробуют ударить. В свое время во дворе играли все, и я не был исключением, но успехов никаких не достиг и не стремился. Мой болелыцицкий стаж (мне сорок восемь лет) на данный момент где-то лет сорок пять.

Я помню свое первое впечатление от футбола. Это был 1959 год, мы переехали из коммунальной квартиры на улице Матросская тишина, мне четыре с половиной года. Я помню, у нас был телевизор «Рекорд» (это второе поколение после КВНа с маленьким экранчиком), отец перед телевизором, бегают фигурки, и я спрашиваю: «Что ты смотришь?». Он заявляет: «Футбол». Я не заинтересовался, пошел по своим младенческим делам, но через какое-то время спросил его, а в чем там смысл-то. И он мне на пальцах объяснил, что мужики бегают вокруг мячика, как-то пляшут и пытаются его закатить вот в эти ворота с сеткой. Через какое-то время мне стало это интересно, и я начал болеть, насколько и как может болеть ребенок, – болеть, по-видимому, за единственную команду, название которой мне было известно. А мне в тот момент было известно название команды ЦСКА (это конец пятидесятых годов), потому что у меня была няня (тогда был институт нянь; родители жили бедно, но содержать няню было дешевле, чем одному из родителей не ходить на работу), совсем молоденькая девушка из деревни, лет шестнадцать ей было, и за ней ухаживали солдатики – недалеко стояла воинская часть. И поскольку ухаживали солдатики, то моя няня как-то склонялась к болению за ЦСКА. Ну и меня склонила. А поскольку днем я общался именно с ней, то она оказывала на мое формирование наибольшее воздействие, и я сначала болел за ЦСКА. Болел за ЦСКА лет до пяти, потому что в пять лет я как-то смотрю вместе с отцом телевизор: играет моя команда ЦСКА с какой-то командой в белом, в белых футболках и белых трусах. Эти, которые в белом, этому моему ЦСКА «вливают» по полной программе. Детская психика, в общем, простая – я стал болеть за тех, кто побеждает. А побеждало «Торпедо». Это был 1960 год.

Это была великая команда – московское «Торпедо»! Где-то уже через год я знал всех игроков наперечет. С тех пор я болею за московское «Торпедо». Потом, где-то через годик, меня отец потащил на стадион, где – не помню с кем – играло «Торпедо». Помню, игра была на стадионе «Динамо», и в конце игры Иванов где-то за две минутки до свистка, когда отец уже потащил меня к выходу, чтобы с толпой не столкнуться (тогда «на «Торпедо» ходили десятки тысяч людей) – Иванов закатил гол. Валентин Козьмич! Но тогда просто Валя, Валентин (в команде его называли Козьмой, а болельщики его называли Валя). И вот это мое первое впечатление от посещения стадиона.

До сих пор я болею за футбол, и это, конечно, очень большая радость. В голове футбольной информации, как у всякого болельщика, вероятно, не меньше, а то и больше, чем профессиональной! Был какой-то провал в начале девяностых годов, когда было немножко не до футбола, а потом снова восстановился не то что интерес – интерес-то был всегда – а снова стал пристально следить. Если напрягусь, наверное, вспомню состав сборной ФРГ образца 1972—1974 годов или сборной Бразилии образца семидесятого… может быть, в меньшей степени, но половину-то вспомню… или 1982-го, когда они произвели на меня очень сильное впечатление. Или сборная Франции 1982 года. Состав каких-то любимых команд с этих пор специально не запоминаю, тем не менее, назову. Конечно, футбол – это действительно радость. Это целый отдельный мир.

Выделить главное в футболе? Это смотря для чего. Если для результата игры – это одно, для болелыцицкого восприятия – совершенно другое. Команда может быть очень сильная, игра правильная, дисциплинированная, но зрителям неинтересно: зрителя интересует импровизация, класс игроков, зрителя интересует непредсказуемость. Ну и результат, разумеется. Хотя я понимаю, что, скажем, без жесткой тренерской идеи сильная команда невозможна. Но болельщика и зрителя это не интересует. Помните, старая песня: «Для тебя любовь – забава, для меня – страдание»… Все, что Вы перечислили, относится к футболу. В разной степени, но все.

Чему способствует футбол… и что вызывает… Это зависит от очень многих факторов: от состояния страны, от состояния людей, которые в этой стране живут, от их общего настроения. К футболу это вроде не имеет никакого отношения, но футбол катализирует это настроение. Точно так же, как у очень многих людей состояние опьянения катализирует миролюбие, добрый взгляд на окружающих, вселенскую любовь, а у других агрессию.

Футбол – это катализатор общественного настроения. Поэтому если в стране все в порядке и люди настроены добродушно, и широко, и беззлобно, футбол это усиливает. Если в стране в настроении людей господствует взаимная неприязнь, если есть комплексы, в том числе и национальные, футбол их усиливает. Футбол может быть разный: хороший футбол – он, как правило, и успешный, он и дальше позитивно, объединяюще влияет на общественное настроение, а плохой футбол, с плохим результатом, влияет негативно, развивает национальные, социальные комплексы, вызывает агрессию, желание отомстить.

С помощью футбола можно, конечно, в какой-то мере влиять на поведение людей, только не нужно этого преувеличивать. Можно, если сборная страны очень успешна. Вот сборная Франции выиграла чемпионат мира 1998 года – это был огромный национальный праздник. Акции, рейтинг президента страны наверняка в этот момент выросли, потому что общий позитив национального самосознания, общая национальная гордость, как правило, экстраполируется на национального лидера. Если у нас все хорошо, мы, разумеется, будем голосовать за нынешнего лидера: это же при нем все хорошо, даже если он ни сном ни духом… он по мячику не бьет, но тем не менее!..

Вот в середине девяностых годов московский «Спартак» был популярнейшей командой страны. Тренер Олег Иванович Романцев был популярнейшим тренером, кумиром значительной части молодых людей. Конечно, эту его популярность можно было использовать, и я знаю, что некоторые пытались это сделать в своих политических целях, звали Романцева вступить перед выборами в какие-то свои партии. Но если футбол ничего хорошего не показывает ни на уровне сборных, ни на уровне клубов, то, конечно, пытаться выдоить из него что-то политическое невозможно.

Последнее: насчет сверхчеловека, супермена – не вполне себе это представляю. А что касается идеологических мифов, то, конечно, скорее общество влияет на футбол, чем футбол на общество. Многие специалисты писали, что в советские времена в футбольных клубах культивировалось совершенно идеологическое положение спорта: «У нас футбол – это коллективная игра. У нас коллективизм. Ты чего с мячиком возишься, а ну отдай! Ты думаешь, ты умнее всех? Думаешь, лучше всех играешь? Нет!» Таким образом подрезались очень часто крылья у мальчишек.