Запретная дверь - Синицын Олег Геннадьевич - Страница 72

4

Усталость и разочарование – вот две эмоции, которые владели мертвецом. В потустороннем мире ничто не доставляло ему радости, разве что чья-либо боль или отчаяние. Поэтому, толкнув человечишку в пропасть, он с упоением вглядывался в искаженное ужасом лицо, слушал жалобный крик и наслаждался сладким мгновением. Ради таких моментов он и жил, они продлевали ему существование. Он ненавидел все живое, хотел заставить его бояться, страдать, потому что сам был давно и безнадежно мертв. Впрочем, почему мертв? Путь в живую плоть теперь открыт. Там возможностей для удовольствия гораздо больше...

Его крупная фигура вздрогнула.

Мертвец решил, что это новый порыв ветра ударил в него. Погода над равниной портилась, надвигалась буря. Нужно отойти от края, чтобы не отправиться следом за человечишкой... Но прежде чем он осуществил свой замысел, правую половину черепа резанула боль. Голову с силой дернуло вниз, волосы с той стороны натянулись словно струны. И мертвец сделал открытие.

Человечишка не упал в пропасть. А он, Страж, падал!

Тело вслед за головой потянуло за край, в пустоту. Восстановить равновесие он уже не мог. Взмахнувшая рука лишь распорола воздух, не найдя опоры, а висящий на космах двойник продолжал упрямо тянуть его вниз.

Земля ушла из-под ног.

Осознав, что шансы остаться на краю колеблются в районе нуля, мертвец завопил беспомощно и тем самым криком, который надеялся услышать от своей жертвы. Бескрайняя пропасть разверзлась перед ним. На ее дне царил непроглядный мрак и вечный холод. Мертвый Страж не мог там умереть, а потому ему предстояло остаться в ней на тысячи лет, терзаемому еще большими усталостью и разочарованием.

5

Ухватившись за космы твари, Андрей погасил импульс толчка, призванного отправить его в преисподнюю. Он свалился на край обрыва, на то самое место, где две секунды назад балансировал на кончиках пальцев. Вопящий монстр перелетел через него и, кувырнувшись в воздухе, оказался в добрых полутора метрах от края. Андрей выпустил трухлявые космы, чтобы они не утащили его за собой. Вцепившись в скалу, вывернул шею.

Его двойник из сна падал в пропасть, вытаращив глаза и разинув страшный рот. На мгновение мертвый Андрей Ильин завис над пустотой, но потом его словно дернула вниз невидимая рука. Опутанная волосами фигура, сосредоточившая в себе боль, злобу, страх – все, что терзало живого Андрея, – стремительно уменьшилась, превратившись в точку, которая затем растворилась в темной пустоте. Лишь какое-то время из пропасти доносился хриплый, надломленный крик.

Отталкиваясь носками от стены, Андрей взобрался на край и устало распластался животом на плоскости гранита. Пришедшая в голову мысль изогнула губы в усмешке.

Он сбросил в пропасть самого себя.

Лицо двойника открыло ему истину. В сновидении, где мысли текут чуть отстраненно и неспешно, она показалась ему величайшим открытием. Если подземная станция символизирует его мозг, то чудовище на станции – его психику. Точнее, темную и мрачную часть психики, которой не нравятся перемены, которой владеют обида, зависть, беспричинная злоба... и еще страх смерти.

Если бы Андрей сгинул в пропасти Баратрум, в его теле осталось бы только чудовище. Оно бы выбралось из сноп и заняло место Андрея. Миру явилось бы больное, озлобленное существо. Оно и без того со временем угрожало заполнить душу. Андрей чувствовал эту темную половину, чувствовал, как она его одолевает. Окружающие люди, на кого он кричал и на ком срывался, наблюдали проступавшего сквозь него мертвеца.

После освобождения от темного двойника Андрей перестал испытывать страх перед тем, к чему могла привести ишемия. Он сам не понимал почему, но присутствие смерти больше не угнетало. Он заглянул в ее страшное лицо и победил в себе страх.

Преград больше нет.

Есть только Элли!

Но едва Ильин взглянул на равнину, как воля ослабла, мысли затуманились, на голову навалилась тяжесть. Андрей закрыл глаза, чтобы перебороть ее, и все, включая сознание, погрузилось во тьму. Когда он открыл их... то увидел белый потолок, стены, выкрашенные мягкой зеленой краской, и картину «Закат над скошенным лугом».

– Нет, нет, нет, нет, нет!!

Он лежал на постели в сомнологическом кабинете, весь в проводах и лейкопластыре. Сон закончился. Незримая нить, связывающая сознание с телом, вытянула Андрея в реальность.

Перед кроватью застыли две напряженные фигуры: бледный Перельман и багровый от гнева Кривокрасов. Последний сжимал в руке пустую коробку орексина.

Альбина стояла возле изголовья.

– Простите меня, Андрей Андреевич, – прошептала она. – Я была вынуждена открыть.

6

– Что здесь происходит? – строго произнес Перельман. – Впрочем, об этом потом поговорим. Я только что узнал о том, что ты пытался скрыть.

– Это что такое? – на тон выше подхватил Кривокрасов, потрясая пустой коробкой. – Я нашел ее в туалете! В мусорном ведре! Это как понимать?

Андрей закрыл глаза, борясь с сильнейшим приступом головокружения. Станция в его голове серьезно повреждена.

Альбина сняла с него шапочку с электродами.

– Ты меня слышишь? – не унимался Кривокрасов. – Что ты сделал со снотворным?

– Толя, позволь мне сказать. – Перельман обвел холодным взглядом сомнологический кабинет. По сравнению с тем Мишей, которого знал Андрей, это был совершенно другой человек. – Я не собираюсь выяснять, чем вы тут занимались. Мы разберемся с этим отдельно и обязательно накажем обоих за нарушение трудовой дисциплины и нецелевое использование медоборудования. Сейчас меня интересует другое. Утром я встретил Новикова, и он мне рассказал...

– Что ты сделал с препаратом, сукин сын! – заорал Кривокрасов.

Перельман легонько двинул коллегу в пухлый живот, заставив замолчать. Андрей с трудом сел на кровати, стянул пижамную куртку и неловко начал надевать рубашку.

– Новиков рассказал, что у тебя развивается ишемический инсульт, – закончил Перельман.

Да, это он точно подметил. Развивается, причем прямо сейчас. На то Миша и заведующий неврологией, чтобы разбираться в таких вещах.

Перельман нервно сощурился, наклонив голову.

– Когда ты собирался мне рассказать об этом? После того как загубил бы пациента, перепутав букву в назначении или указав неверный процент раствора?

Застегнув рубашку наполовину, Андрей попытался оторвать зад от кровати. Не вышло.

– Ты сам его пил! – выдал ошеломленный Кривокрасов. – Ты пил орексин!

– Да отстань ты со своей фигней! – прикрикнул на него Перельман. – Андрей, ты меня сильно огорчил. Я тебе доверял, а ты... С этого момента ты отстраняешься от работы с пациентами. Мы назначаем врачебно-медицинскую экспертизу, которая определит твое состояние и возможность продолжения клинической практики.

– И ты больше не работаешь на кафедре! – сорвался на визг Кривокрасов. – А из клиники вылетишь, не успеешь и глазом моргнуть. Я связи подключу, никогда больше врачом работать не будешь!

Левая рука онемела до плеча и плохо двигалась. Правую сторону лица он словно отлежал. Ему пришлось сделать усилие, чтобы заставить губы произнести два слова:

– Миша, прости...

– Какого черта! – взорвался Перельман. – Ладно ты забыл о больных, но о себе-то почему не подумал? Ты должен уже сутки как лежать под капельницей! А ты занимаешься всякой ерундой да еще ординатора втянул! Тебе инвалидность светит, понимаешь?.. Что ты улыбаешься? Что в этом смешного?

Андрей наконец преодолел головокружение и, сидя на кровати, глядел на обоих с улыбкой. Несмотря на болезнь, несмотря на то что он так и не добрался до Элли, душа испытывала небывалый подъем – такой же, как в то великолепное утро перед травмой, когда Андрей узнал о своем назначении, когда была приятная суета по поводу женитьбы и вообще вся жизнь была впереди... Сейчас Андрей чувствовал себя даже лучше, чем в то утро. Сбросив в пропасть жуткого двойника, он очистился, словно младенец, поднятый из купели. Вернувшийся Андрей глядел на мир по-новому. Он словно стал выше ростом, чем его коллеги, и видел больше, чем они. Угрозы Кривокрасова на него больше не действовали, обида и злость к своему руководителю исчезли как по волшебству. Зависть к чужому успеху тоже представлялась пустой. Даже отлучение от клинической практики не казалось концом света, как прежде. Все было неважным, мелочным, и его даже забавляло, с какой серьезностью говорят об этих вещах Перельман с Кривокрасовым.