Архаические развлечения - Бигл Питер Сойер - Страница 73

Фаррелл смотрел в окно на двух соседских детишек, пытающихся втянуть Брисеиду в игру, ковыляя за ней в расплывчатом лавандовом свете заката.

Бен говорил:

– Эгиль позволял мне сохранять рассудок. Настоящие помешанные ходят по всяким собраниям, поучая друг друга, как им любить ближних, которые сами ни черта в целом свете не любят, годами топчутся на приемах, окруженные другими помешанными, которым начхать на них с высокой горки. Они ничего ни о чем не знают, знают только, на что, по мнению других, похожа та или иная вешь. А Эгиль знает – знал, Эгиль знал, что такое поэзия, что такое Бог и что такое смерть. Я предпочел бы быть скорее Эгилем, чем членом филологического ученого совета, в который меня включат на следующий год.

Фаррелл обернулся, чтобы взглянуть на Бена, и увидел в его лице ту же безнадежную, алчущую тоску, какую и сам о испытывал по сумеркам иного лета и по высоким отцам, глядящим из иных окон. Бен произнес:

– Это было хорошее время, Джо. Больше у меня такого не будет. Будет только пожизненный контракт и все.

Расписание у них получилось несложное, выдерживать его никакие происшествия не мешали, и толку от него, как и предсказывал Бен, не было ровно никакого. Эйффи с Никласом Боннером к дому даже близко не подходили, но Бен с Фаррелом все равно поочередно несли ночную вахту, подлаживались к семинарам и репетициям друг друга, и спали, будто пожарники, не раздеваясь. Зия, похоже, обращала на их присмотр не больше внимания, чем на что-либо иное, имеющее отношение к людям – тем сильней удивились оба, когда она настояла, чтобы Бен сопровождал Фаррелла на Турнир Святого Кита. Бен поначалу отказался и попробовал отшутиться, сказав:

– Ты уже заставила меня целый день таскаться за ним по острову, во время этой дурацкой войны, а он оказался такой неблагодарной скотиной, что даже убить себя никому не позволил. Хватит, наконец, он способен сам о себе позаботиться.

Но спорить с ней было бессмысленно – выслушав Бена, она только и ответила что:

– Мне необходимо остаться одной, а я слишком устала, чтобы сочинять для тебя хорошую ложь. Хочешь, последи на турнире за этой парочкой, и если они уйдут до того, как все кончится, тогда можешь вернуться сюда. В противном случае, оставайся там до конца, – бормотание ее доносилось словно издалека, в нем слышались нотки почти извинения перед рассерженным и расстроенным Беном, но спорить с ней было бессмысленно.

Еще с первого Турнира Святого Кита повелось, что начинается он в полдень на парадной лужайке отеля «Ваверли». Фаррелл нарядился в короткие голубые штаны с разрезами и в яшмово-зеленый дублет, Бен же из чувства протеста напялил мокасины, джинсы, рыбачью велюровую шляпу и изрядно поношенную хлопчатобумажную куртку поверх майки, на груди которой красовался семейный портрет всех Борджиа сразу.

– Хватит с меня маскарадов. Это Турнир Святого Кита и я вправе надеть то, что мне нравится.

Когда Мадам Шуман-Хейнк, бурча и треща, словно в приступе метеоризма, покатила по Шотландской улице прочь от дома Зии, он оглянулся и рассеяно произнес:

– Впрочем, этот твой прикид ничего. Ранний Берт Ланкастер, очень богатый период. Классный прикид.

– Джулия дала, – сказал Фаррелл. – Бен, я знаю, ей без нас будет плохо, но она сама так решила. Давай утешаться тем, что мы с уважением отнеслись к ее выбору.

– Фаррелл, когда мне понадобятся добродетельные калифорнийские речи, вы будете первым, к кому я обращусь.

Остаток пути они проделали молча, пока уже перед самым «Ваверли» Бен почти мягким тоном не задал вопроса совсем на другую тему.

– Как она, кстати, справляется, Джулия? Вы, ребята, вообще-то еще разговариваете друг с другом?

– Мы перезваниваемся, – ответил Фаррелл. – Мика много спит. Время от времени ему снятся ужасные кошмары, после которых он часами плачет. Но он понимает, кто он на самом деле и в каком веке живет. Мы прогрессируем.

– Определенно прогрессируем. Он уже понимает больше, чем требуется, чтобы исполнять обязанности Президента. На Турнир-то она придет?

Фаррелл отрицательно покачал головой.

– Она вроде тебя, а Зии, чтобы выпихнуть ее из дому, с ней рядом нет. К тому же ей приходится заботиться об этой персоне, а мне надлежит относиться к ситуации, как положено цивилизованному человеку. Рассказал бы мне кто-нибудь раньше, какой я цивилизованный, сроду бы не поверил.

– Угу. Эгилю наша цивилизация как-то не показалась, хотя он, правда, мало что видел. Он полагал, что она, наверное, хороша для людей, которым на все наплевать.

Около «Ваверли» места для машины уже не нашлось, им еще повезло, что удалось приткнуться к бордюру в двух кварталах от отеля. Огромную парадную лужайку покрывали шатры, волнами и струйками диких цветов растекавшиеся по замковому двору, мимо фонтана с тритонами и на зады отеля, переполняя орнаментальные каретные пандусы и выплескиваясь на автостоянку. Штандарты и стяги высоких родов (Девяти Герцогов и трех-четырех других) величавым полукругом выстроились перед турнирным полем, просторным и травянистым, границу его помечали только шатры лордов и на дальнем конце – двойной позолоченный трон, похожий отчасти на качели, какие вешают на верандах, а отчасти на слоновий паланкин; на нем предстояло восседать королю Богемонду с королевой Ленорой. Здесь же стояли палатки ремесленников и торговцев и обычный небольшой помост для музыкантов. От множества шатров и палаток прямо к навесам и подконникам «Ваверли» тянулась яркая паутина колыхающихся вымпелов и флажков, отчего Турнир воспринимался как прямая особенность самого замка, обращая его суровые башни в по-летнему нечесанных беспечных распустех. Над самой высокой из башен «Ваверли» развевалось знамя Лиги – коронованный золотой Стрелец на поле цвета полночного неба.

Для Фаррелла необходимость проталкиваться через толпу зевак, чтобы ступить на турнирное поле, была впечатлением новым. Публика допускалась лишь на очень немногие сборища Лиги: на турнирах и празднествах посторонние люди (при условии, что они должным образом одеты) принимались, как правило, с радушием, но вообще говоря, какую-то терпимость по отношению к случайным зрителям Фаррелл наблюдал лишь на ярмарках ремесленников да демонстрациях ренессансных танцев или приемов средневекового боя.

– Мы же не матчи по софтболу проводим, – кратко ответила леди Хризеида, когда он задал ей вопрос о публике. – Мы воздух, атмосфера, а в атмосферу билетов не продают.

– Может оно и так, – проворчал Бен, которому Фаррелл ныне процитировал ее ответ. – Да только мне известно, что первую пару лет им приходилось арендовать это место, а теперь они получают и его, и любую помощь, какая требуется для подготовки, задаром, причем отель начинает рекламную кампанию за три месяца вперед. Это часть устраиваемых им торжеств по случаю Дня Труда.

Молодые рыцари уже колотили по вывешенным у шатров щитам, вызывая один другого на поединок, дети Лиги носились по полю, налетая друг на друга, словно лошади на сильном ветру. Возглавляла их Эйффи, она скакала и кружилась вместе с ними, а когда Фаррелл встретился с ней взглядом, беззвучно рассмеялась и прошлась колесом.

– Ах, чтоб меня, – негромко сказал Фаррелл. – Ты посмотри, и вправду вылезли.

Впечатление было такое, что поле словно бы густо опрыскали крохотными алыми цветами, формой точь в точь похожими на задранный кверху хвост ныряющего кита. Фаррелл наклонился, чтобы коснуться одного такого цветочка, и обнаружил, что цветок несомненно настоящий и действительно растет из земли, а не воткнут в нее, как он было решил, специально для нынешнего события. Бен сказал лишь:

– Каждый год так. Понятия не имею, как он это делает.

Они договорились, что после церемонии открытия встретятся за определенным шатром, и Фаррелл покинул Бена, чтобы занять свое место на помосте среди музыкантов «Василиска». Один из цветочков он сорвал и старательно прикрепил к своей шапочке, вспомнив рассказ про Святого Кита.

Ровно в двенадцать часов регаль и пара корнетов, холодных и мелодичных, утихомирили турнирное поле музыкой, сопровождавшей всхождение на трон Леноры и Богемонда. Следом «Василиск» отметил паваной выход Девяти Герцогов с челядью. Павана прозвучала до странности жалко, как-то боком соскальзывая со старинных инструментов, срываясь со струн Фаррелловой лютни, повизгивая, точно кусок мела, скребущий по школьной доске. Рядом с помостом стоял, просматривая свиток с перечнем музыкальных номеров, Хамид ибн Шанфара, и Фаррелл прошептал ему: