Архаические развлечения - Бигл Питер Сойер - Страница 79

– О Боже, она никогда не могла устоять перед соблазном вновь обратиться в камень.

При всем томшуме, с которым сыпались в воду каменные обломки, они не вызвали на ее поверхности и малой волны, а взбитой ими пены вряд ли хватило бы даже на то, чтобы наполнить пригоршню. Охваченная торжеством Эйффи еще продолжала плескаться и играть, а глубоко внизу под ее радостно бьющими ногами возник неторопливый водоворот, сделавший воду сначала темно-зеленой, потом красной, потом оранжевой; он медленно расширялся, набирая скорость, пока весь грот не загудел и не запел, и не завибрировал на все возвышающейся, зияющей ноте, отдававшейся у троицы зрителей уже не в ушах, но в зубах и в костях. Эйффи спохватилась слишком поздно, она вцепилась в скалу и душераздирающе завопила в попытке вернуть себе власть, но водяной смерч смел ее, взмыв в полный рост и кружась уже столь стремительно, что поднятый им колоссальный ветер прорвал в обезумевшем небе белесые дыры и вышвырнул Эйффи прочь из озера. На верхушке смерча плясала, подогнув одну ногу и вращаясь ему навстречу, Зия; согнутые в острых локтях руки прикрывали грудь ее и лицо. Фаррелл знал, что она снова поет, хоть и не мог ее слышать.

Голая, мокрая, полуоглушенная Эйффи, приподнявшись на четвереньки, уже упорно ползла по кругу против стрелки часов, что-то бормоча себе под нос, как старуха-старьевщица, и выскребая с трудом различимые знаки на всяком попавшемся под руку клочке не заросшей травой земли. Она не повернулась, когда поверхность озера начали рассекать высокие кожистые плавники и большие покатые спины. Она не дрогнула, даже когда из воды выставились шеи, покрытые чешуищами размером с кирпич каждая, по которым струйками стекала вода, и здоровенные челюсти распялилисиь, едва не вывернувшись наизнанку в стараниях сцапать Зию и стащить ее вниз. И лишь когда смерч занялся огнем, взлетающим по нему с легким шипом горящей газеты, она выпрямилась и стала смотреть, привественно воздев стиснутые кулаки перед небывалой пламенеющей крепостью, еще раз скрывшей от нее Зию.

– Шевелись, старая сука! – устало, но непримиримо закричала она. – Я же сказала, что тебе нигде не будет покоя! Вперед, вперед, пошевеливайся!

При звуках ее голоса смерч взволновался, на миг обратясь в подобие человеческой фигуры, какую видишь порой в гуще горящего фейерверка – рассыпающиеся искрами бедра и живот, как огненное колесо, – и тут же беззвучно опал внутрь себя и вместе с огнем без следа сгинул. Остался лишь ветер, но и он стал иным, обольстительно лукавым, словно глаза Зии, игривым, как Брисеида, дорвавшаяся до своего любимого полотенца. Собственно, у ветра, как у Брисеиды, имелась своя игрушка – последний из уцелевших угольков, еще тлеющий, казавшийся снизу маленьким, не больше мелкой монетки, но раздутый ласковым мошенником-ветерком до блеска крохотной сверхновой, высоко воспарившей над перекошенным гротом. Подбрасываемый вверх, беспечно роняемый и снова ловимый, уголек разгорался все ярче и глазу, чтобы вынести блеск его недолгой жизни, требовались усилия столь же болезненные, сколь уху – для усвоения гневных воплей Эйффи.

Далеко внизу под ним стояла неподвижная Эйффи, наблюдая за танцующей искоркой. Прошло немало времени, прежде чем и сама она опять начала танцевать, медленно-медленно, странно косными, полными неясной угрозы движениями. Танцуя, она держала голову сильно откинутой назад, за правое плечо, и щелкала челюстями.

Сравнительно с большинством людей, Фарреллу довелось повидать порядочное число телесных метаморфоз. Каждый раз он выходил из подобного испытания все с меньшей честью, и каждый раз ощущал себя потом словно бы вывихнутым и утратившим способность ориентироваться в пространстве – как будто это ему пришлось испытать сладкий, тошный трепет молекул, завершающийся выходом на четырех лапах под полную луну. Когда то же самое случилось с Эйффи, он, как всегда, постарался отвести взгляд, но сделал это недостаточно быстро. Плечи Эйффи вздернулись вверх, одновременно налившись тяжестью, шея и ноги укорачивались так быстро, что казалось, будто она рывком опускается на колени. Изменения, претерпеваемые ее головой, уже были достаточно пугающими – кости черепа зримо вминались и разглаживались, между тем как лицо вытягивалось вперед, обращаясь не в хищно изогнутый клюв, но в род оперенного рыла, с серых губ которого сочилась слюна. Однако хуже всего были руки. Они судорожно, как от электрических ударов, дергались, сгибаясь и выгибаясь под волшебными углами, и Фаррелл услышал скрежет суставов, с которым Эйффи оторвалась от земли, еще до того, как окончательно сформировалось оперение цвета ржавчины и лишайника. На ногах у Эйффи отросли огромные желтовато-серые когти, согнувшиеся под собственной тяжестью, словно их поразил артрит. Даже покрывавшие их чешуйки выглядели миниатюрными когтями.

Фаррелл услышал смех Бена и еле понял, что это за звук. Птица Эйффи набирала высоту, как вертолет, но сама мощь ее приближения к ярко светящейся добыче раз за разом отгоняла последнюю тем дальше, чем пуще старалась Эйффи приблизиться к ней. Ни одна ласточка не выписывала еще таких виражей в погоне за комаром, но уголек все ускользал, раскаленный почти до белизны совсем близким неистовым биением крыл. Огромные когти раз за разом впивались в пустоту, слюнявая пасть раз за разом щелкала, а внизу, на земле, Бен едва ли не с жалостью прошептал:

– Вот ведь дура.

Именно при этих словах Джулия вцепилась Фарреллу в запястье и сказала:

– Смотри, внизу.

Фаррелл посмотрел и увидел, что пока они, разинув рты, следили за птицей Эйффи, грот со всем, что его окружало, обратился в лес где-то на севере Европы, полный древней тьмы и громадных дубов, вязов, ясеней, кленов, уходящий почти за пределы доступной Фарреллу видимости, в снежную пустоту, куда он заглянул только раз и больше старался не смотреть. Здесь нет горизонта. Лес кончается там, где он ей больше не нужен. Неподалеку от места, в котором стояли Фаррелл, Бен и Джулия, горбился под вязом затянутый в красное лучник, накладывая стрелу на тетиву. Когда он выпрямился, Фаррелл увидел, что лицо ему заменяет то же белое ничто, и только на месте глаз пульсировует ничто угольно-красное. Птица Эйффи попыталась увернуться от стрелы, но стрела, танцуя, преследовала ее, описывая те же отчаянные двойные петли, отвесно падая, пока для Эйффи осталась только одна надежда – прямо в воздухе вернуть себе прежний облик. Она камнем пошла вниз, и стрела, блеснув, вонзилась между ее уже человеческой шеей и плечьми.

У Джулии в горле, казалось, разбилось что-то стеклянное, а Бен завопил: «Зия!», словно то было не имя, но благословение войску; Фаррелл же и тут остался верен себе, ибо услышал, как с его губ исступленно срываются обрывки старинной баллады о короле, который хотел научиться летать:

И он воспарил над шпилями крыш, И солнце блистало в короне златой, И парил он, как сокол, но ловчий его Сразил Короля каленой стрелой.

Эйффи кувыркнулась в воздухе, на мгновение раскорячившись и забившись, перед тем, как выправиться и что-то резко сказать несущейся навстречу земле. Острые ветви откачнулись, пропуская ее со свистом летящую наготу, а земля вздыбилась и покрылась рябью, словно взбитые сливки, и нежно приняла Эйффи в свое всепрощающее зеленое лоно, так что та не успела и охнуть. Уголек, порхая с некоторой ленцой, последовал за ней и истаял, подобно снежинке, еще не достигнув земли.

Эйффи мгновенно вскочила на ноги, с пружинистостью боксера, желающего показать, что он всего только подскользнулся, что никакого нокдауна не было. Но движение это явно поглотило остатки дикой энергии, творившей тем вечером небывалых существ и настоящие бури, метавшей молнии, раздиравшей в куски деревья и скалы, врывавшейся в созданное богиней небо и там парившей, как сокол. Теперь она с трудом переставляла спотыкающиеся ноги, способная только на мертворожденные заклинания, сдирающие с земли пригоршни грязи и мечущие их в воздух, так что во все стороны летели песок и камушки. Позади нее медленно – лениво – материализовалась из пыльного дождичка Зия, вот так она в давние времена возникла из крови и черного камня. Обретая форму, она продолжала танец, но в этот раз и танец, и сама Зия были иными.