Компрессия - Малицкий Сергей Вацлавович - Страница 70

– Сынок…

Кидди оперся локтем о стойку, стиснул трубку так, что пластик хрустнул, согнулся, пытаясь удержать рвущую живот боль.

– Ты слышишь меня?

– Почему? – только и смог вымолвить он.

Она залилась слезами. Кидди услышал сморкание, ее голос надломился, но в его срывающихся нотах не было ни одной ноты фальши.

– Так вышло, Кидди. Я не любила твоего отца. Но когда встретила человека, который стал для меня всем, справлялась у опекуна, как мне расстаться с твоим отцом. Опекун выдал заключение, что он не переживет расставания.

– А что опекун сказал обо мне?

– Он сказал, что ты очень крепкий мальчик. Крепче обычных детей. Он даже применил слова, что ты тяжелый, как камешек. Тебя трудно сдвинуть с места. А твой… папа человек слабый. Этот вариант расставания с ним был единственным. Он мог пережить мою гибель с учетом того, что у него есть ты. Ты не дал бы ему утонуть.

– Хороший способ помочь выплыть – дать камешек.

– Но все так и вышло? – Она почти успокоилась, вот только голос стал слабым.

– Отец все еще не верит, что тебя нет, – пробормотал Кидди.

– Но его нет для меня, – прошептала она. – А ты есть, есть Кидди. Я каждое мгновение помнила о тебе. Даже приходила в университетский городок, чтобы посмотреть на тебя. В колледж. Я не забывала о тебе ни на минуту. Что ты молчишь, Кидди?

– Ты сказала, что встретила человека, который стал для тебя всем.

– Да. Мне повезло. Не потому, что я его встретила, а потому, что он откликнулся. Ты не был женщиной, Кидди, – она торопилась, словно он мог бросить трубку. – Ты не знаешь, как это. Женщина отдает себя, а мужчина принимает. Если женщина любит, это много сильнее, чем любовь мужчины. Это добровольная жертва, сладостная жертва и горькая, если мужчина не готов к ней. Я не могла по-другому. Да, у меня двое детей от Ральфа, он был много старше, он уже умер, но он и теперь со мной. Он в моей душе. Он свет мой, понимаешь? У тебя есть братик и сестренка, Кидди! Ты слышишь? Так не бывает, чтобы все были счастливы. Но я никогда не забывала о тебе, Кидди! Кидди! Ты слышишь меня?

– Слышу. – Он почти уткнулся лицом в колени. – Я брошу тебе линию позже.

– Я не могу зафиксировать тебя?! – воскликнула она.

– У меня нет чиппера, пока нет, – Он говорил, стиснув зубы. – Я постараюсь связаться с тобой. Прости.

– Ну? – надвинулся Ник, когда утомивший его гость с трудом попал трубкой на рычаги.

Кидди поднялся, ощупал карманы, звякнул монетами, прижал к груди деревяшку рукояти, сгреб со стойки пакет и, пошатываясь, вышел на улицу, зажмурившись от бьющих в глаза солнечных лучей. Моника стояла в десяти метрах. Оголив тело, она подняла подол платья, вытерла залитый потом лоб, попыталась смахнуть назад неожиданно короткие волосы и согнулась в беззвучном хохоте:

– Кидди! Урод ты этакий! Видел бы ты сейчас свое лицо!

62

– Ты уже был с женщиной?

Кидди мог бы даже не оборачиваться. Даже в тот день, когда он еще не знал Монику так близко. Запах горькой ванили говорил сам за себя, хотя ванили явно стало меньше, да и горечь звучала не назойливо, а чуть слышно, почти прозрачно. Если Моника и пыталась соорудить нужный ей аромат, используя именно ваниль, то ей это явно удалось. Судя по запаху, она должна была напоминать мягкую булочку, начиненную апельсинами. Кидди обернулся и не угадал. Меньше всего Моника напоминала булочку. Скорее всего, она была загорелой пружинкой с искрящейся улыбкой и поблескивающими глазами. Непослушные кудри спадали ей на лоб, и она то и дело безуспешно пыталась отправить их за голову.

– Что молчишь? Что учишь?

Кидди погасил блок-файл, на экране которого только что тестировал себя по основным датам двадцатого и двадцать первого века. Зачет был не за горами, а именно история давалась Кидди только при условии постоянных занятий.

– Зубришь, – поняла Моника. – А зря. Впрочем, если ты бьешься за отличную оценку, то делаешь правильно. Для хорошей оценки это не обязательно. Главное – представлять исторические процессы в целом. Знаешь, как говорит историк у нас на курсе? Представьте историю в виде реки. Визуально, в подробностях. Представили? А теперь разметьте на ней водопады, водовороты, отмели, участки со спокойным течением, пороги! Говорят, это помогает, не знаю, не представляла!

Кидди неловко оглянулся. Зал для занятий, в котором повышать голос категорически запрещалось, был пуст. И то верно, кажется, он просидел лишние два часа.

– Не дергайся. – Моника повертела у него перед носом пультом. – Я закрыла зал изнутри. Тут никого нет. Ты слишком сильно хочешь стать первым учеником, поэтому зазевался и попал в мои сети. Теперь ты в моей власти. Я могу делать с тобой все, что хочу. Я даже могу погасить тебя, как эти лампы!

Она прижала пальцем сенсоры и повела пультом вокруг себя. В огромном зале осталась только одна лампа – та, у которой сидел Кидди.

– Что скажешь?

Она улыбнулась, высунула тонкий и узкий язык и аккуратно коснулась им кончика собственного носа.

– А до уха? – спросил Кидди.

– У меня мочки маленькие, – надула губы Моника, – я пробовала, не достаю. Думаю, что не достала бы, даже если бы уши были больше в два раза.

– А ну-ка? – попросил Кидди.

Следующие пять минут Моника сосредоточенно тянулась языком к уху. Ее подвиг с носом Кидди повторил без особых проблем, правда ему для этого пришлось выдвинуть нижнюю челюсть и скорчить потешную гримасу, но результат был достигнут. Достать уха Кидди даже не стал пытаться.

– Смотри, что я еще тебе покажу! – подмигнула ему Моника и стянула с узкой изящной стопы носок.

– Что это? – потрясенно прошептал Кидди.

– Нога, дурак! – ухмыльнулась Моника и пошевелила удивительно длинными пальцами.

– Пальцы! – Кидди приложил к подошве ладонь. – Смотри, у тебя пальцы на ногах почти такой же длины, как у меня на руке!

– Да, – кивнула Моника, замерев от прикосновения Кидди. – Это меня мама наградила. Я вообще не понимаю, как вы ходите с такими пальчиками. Мне кажется, что я могла бы ухватиться за землю и держать ее. Ты уже был с женщиной?

– Как тебе сказать? – Кидди, затаив дыхание, поднял ее ногу и прижался щекой к холодной подошве. – С одной стороны, вроде был. С другой – не могу сказать точно. Спроси меня об этом завтра.

– Почему ты не хочешь быть со мной?

Она смотрела на него с грустью.

– Почему ты хочешь, чтобы я был с тобой?

– Я не знаю, – пожала она плечами. – Я пока не могу сказать, что люблю тебя. Может быть, просто не понимаю себя. Но я ведь могу влюбиться. А если я влюблюсь, тебе мало не покажется. Но мне будет плохо, ты ведь меня не любишь. И не полюбишь, скорее всего. Парни всегда как на ладони. Они потом хитрить могут, а сразу, в первый момент, – на ладони. Ты, когда увидел меня, испугался. Я заметила. Потому и пошел меня приглашать на танец, что испугался. Ты такой: когда будешь пугаться, все будешь делать назло себе.

– Ты несешь какую-то чушь, – прошептал Кидди и взял в рот ее пальцы.

Моника замерла, с трудом сглотнула, удерживая дрожь в колене, перевела дыхание и продолжила говорить, глядя на Кидди расширенными зрачками, то и дело прикусывая нижнюю губу.

– Ты слушай меня, слушай. Потому что если ты не будешь со мной, если ты откажешься от меня, судьба тебя накажет. Ты влюбишься так же безнадежно, как собираюсь влюбиться в тебя я. И все поймешь.

– Во мне нет ничего особенного. – Кидди поднял ее вторую ногу и потянул на себя носок. – Я некрасив, я скучен, я эгоистичен. У меня нет никаких талантов. Я мнителен, наконец!

– Зачем мне твои таланты, если мне нужен ты? – удивилась Моника. – Зачем мне твоя красота, если у нас есть моя красота? Почем ты знаешь, может быть, я мечтаю скучать вместе с тобой? Или соревноваться с тобой в мнительности?

– Вот уж верный путь рассориться навсегда, – улыбнулся Кидди и, чувствуя, как перехватывает дыхание в груди, поднялся.