Дети порубежья - Школьникова Вера - Страница 35

– Саломэ Третья Печальная. В народе говорили, что она оплакивает рано умершего возлюбленного, за которым вскоре и последовала, но на самом деле наместница страдала от болей в желудке и умерла от разлития желчи.

Рэйна не смогла удержать улыбку. Право же, этот кавалер разительно отличался от всех, с кем ей приходилось танцевать до сих пор. С девицами разговаривали о погоде и благотворительности, а не о беременностях и желудочных расстройствах.

– А это…

Девушка прервала его:

– Саломэ Четвертая Темная. Я не думала, что во дворце сохранились ее портреты. Я читала, что после того, как она умерла, жрецы Хейнара постановили обречь на забвение даже ее имя.

– Вы читали «Летопись темноты»? – С неподдельным удивлением переспросил ее спутник.

– Мой отец оставил мне в наследство несколько книг, – смутилась девушка, – и пока дядя не забрал их, я читала, – она покраснела, но не от смущения, а от гнева. Пускай книги ее отца были не самым подходящим чтением для девочки, дядя не имел права забирать их! Она давно уже смирилась с потерей своего небольшого состояния, но так и не смогла простить дядюшке отобранные книги.

– Хотел бы я знать, что он сделал с вашим списком летописи… это довольно редкая книга.

– Скорее всего, продал.

Рэйна подняла взгляд на портрет. У Саломэ Темной были черные волосы, темные глаза и усталое лицо. Художник не стал льстить наместнице – шестнадцатилетняя, на портрете она казалась много старше своих лет. Она сидела на стуле с высокой спинкой, прямая и напряженная, в черном платье, подчеркивающем белую, словно выбеленную мелом кожу.

– Она в черном.

– Она Темная, чему вы удивляетесь? А портрет… жрецы Хейнара, – в голосе собеседника прорезалась едкая желчь, – могут постановить все, что угодно, но за скрижали наместниц отвечают жрецы Аммерта. Никто не вправе вычеркнуть имя наместницы из скрижалей, даже если она поклонялась Ареду. Историю не переписывают.

– А мне кажется, портрет оставили здесь в предостережение. Посмотрите, ее словно огонь сжигает изнутри. Неудивительно, что она так рано умерла. Никто не захочет подобной судьбы.

И снова Рэйна заслужила заинтересованный взгляд своего проводника:

– Вы необычная девушка, сударыня. Пожалуй, я даже получу некоторое удовольствие от этой затеи, – сказал он задумчиво. – Однако нам пора возвращаться. Остальные портреты я покажу вам в следующий раз. Он не заставит себя ждать.

Смуглый незнакомец отвел девушку в бальный зал и оставил стоять у той же самой стенки, удостоив тетушку быстрым коротким кивком. Как только он отошел, почтенная дама в изнеможении обмахнулась веером:

– Что, что он тебе сказал, о чем вы так долго разговаривали, где вы были? – Вопросы сыпались, как горох из дырявого мешка.

– Мы смотрели портреты, тетушка. И ничего больше. Я очень устала. Когда мы поедем домой?

Обычно после этого вопроса тетушка взвивалась стрелой и объясняла неблагодарной племяннице все, что она думает и про нее, и про ее столь же неблагодарных родителей, посмевших не забрать дочь с собой в посмертие. Но сейчас она склонилась в глубочайшем придворном реверансе, успев подтолкнуть Рэйну, вынуждая ее последовать своему примеру. Перед ними стояла светловолосая женщина в белом платье.

Наместница приветливо кивнула дамам, позволяя подняться:

– Вы супруга моего виночерпия, не так ли, госпожа Доннер? А это ваша дочь?

– Племянница, ваше величество. Мой супруг взял к нам в дом сироту, из милосердия, он ведь сама доброта! Бедная девочка, она осталась без гроша. Несчастное дитя, ее отец, вы знаете, был капитаном в армии, погиб на границе, не оставил дочери и медяка.

Рэйна медленно заливалась краской, но наместница, похоже, совсем не слушала тетушкин лепет. Она подняла лицо девушки за подбородок, вглядываясь в ее черты:

– У тебя красивые глаза. Надеюсь, ты будешь счастлива, девочка, – Саломэ сказала эти слова искренне, с таким жаром, словно хотела убедить в их истинности в первую очередь саму себя.

Наместница ушла, тетушка взволнованно причитала, пары кружились по мраморному полу, а Рэйна стояла, прислонившись к колонне – голова раскалывалась от боли. Что-то происходит… она не понимала, что, но чувствовала себя в ловушке. Казалось, что каменные стены зала, увешанные роскошными гобеленами, надвигаются на нее, сжимаются, еще чуть-чуть – и раздавят в своих объятьях.

После бала прошло три дня, три самых спокойных и счастливых дня в жизни Рэйны. Тетушка внезапно решила, что девушка переутомилась и нуждается в отдыхе, в том числе и от любящих родственников. Рэйна и в самом деле мучалась головными болями, но никогда раньше ее страдания не находили отклика – мигрени почтенная супруга придворного виночерпия считала роскошью, непозволительной для бесприданницы.

Одиночество оказалось лучшим лекарством – боль утихла, привычно затаившись в области затылка, и Рэйна наслаждалась покоем, в душе опасаясь, что эти благословенные дни всего лишь затишье перед бурей. Терпение дядюшки на исходе, так же, как и бальный сезон. Он найдет способ избавиться от бедной родственницы.

В лучшем случае она окончит свои дни в обители, в худшем… девушка упрямо сжала губы. Она скорее пойдет в служанки, чем выйдет замуж за того, кто согласится взять ее без приданого, чтобы оказать услугу дяде. Какой-нибудь купец, за право поставлять вино ко двору… До сих пор дядя надеялся найти племяннице дворянина, но ей уже двадцать три года, и лучше свояк-купец, чем старая дева на шее.

Рэйна подошла к окну, выходившему в маленький садик за домом, распахнула ставни и вдохнула влажный воздух: похоже, тот бал был последним в ее жизни. Тетушка потому и оставила ее в покое, что все уже решено. Жаль… она так и не увидела дворец. Смуглый кавалер намеревался показать ей остальные картины в следующий раз. Девушка усмехнулась: следующего раза не будет. А ведь она даже не спросила, как его зовут.

Тетушка ворвалась в комнату без стука, всплеснула руками и засуетилась перепуганной квочкой:

– Как, ты не одета?! Какой ужас, боги всемогущие, какой ужас! Быстро, быстро, нет, не зеленое, немочь бледная, голубое, ох, нет, голубое нельзя, это намек, розовое слишком короткое, на желтое ты посадила пятно, косорукая девчонка!

Наконец, она затянула племянницу в бежевое домашнее платье с открытым воротом, слишком простое для приема гостей, но единственное, оставшееся в ее небогатом гардеробе, собственноручно уложила ей волосы, и отступив на шаг придирчиво осмотрела:

– И только попробуй нас опозорить, только попробуй! В прачки пойдешь! В поломойки! На соломе умрешь!

– Что происходит? – Спросила Рэйна. Ей потребовалось все самообладание, приобретенное за годы жизни в дядюшкином доме, чтобы не крикнуть в ненавистное лицо: «В прачки? Да хоть сейчас! Все лучше, чем с вами!»

– Господин Хранитель приехал к тебе с визитом. Неслыханная честь.

Тетушка, видно, потеряла тот немногий ум, которым боги наградили ее при рождении, но Рэйна не стала спорить. Ей уже было все равно – хоть Хранитель, хоть сам оживший король – ни тому, ни другому не о чем было с ней разговаривать. Кто-то решил зло подшутить над виночерпием и его супругой, а виноватой опять окажется Рэйна. Девушка спустилась в маленькую душную гостиную, заваленную вышитыми подушками, и остановилась на пороге, узнав в госте своего таинственного партнера.

Дядюшка с наигранной радостью воскликнул:

– А вот и Рэйна! Дорогая, господин Хранитель почтил наш скромный дом визитом. Позвольте представить вам мою племянницу.

– Сударыня, – он вежливо кивнул.

Виночерпий чувствовал себя не в своей тарелке, а Рэйна не спешила придти ему на помощь, удовлетворенно наблюдая, как все попытки дядюшки поддержать разговор разбиваются о ледяную вежливость гостя. Наконец, она сжалилась:

– Сегодня прекрасный день, жалко сидеть в четырех стенах. Если позволите, я покажу вам сад. Он небольшой, но дает тень.