Дети порубежья - Школьникова Вера - Страница 37

Еще несколько месяцев назад она летала бы от счастья, складывая наряды в сундуки, но сейчас ей хватило нескольких слов, чтобы остаться: «Вы уезжаете? Жаль. Девочки только начали привыкать к вам… да и мне будет вас не хватать». И столичные увеселения сразу померкли. И в самом деле, зачем? Пытаться урвать кусочек фальшивого счастья, позолоченной мишуры? Ее настоящая жизнь здесь, пора принять ее такой, какая есть. Именно этого хотел от нее Адан, но только сейчас Клэра нашла в себе силу последовать его советам.

Она стала хорошей матерью, насколько это оказалось для нее возможным. Детей графиня по-прежнему не любила, не желая признавать, что эти маленькие люди связаны с ней крепчайшей из нитей, но научилась скрывать нелюбовь, обнаружив, что ей приятно детское общество, стоит только забыть, что эти дети вышли из ее чрева.

Заинтересовалась хозяйством, всячески скрывая свой интерес от свекрови – не хватало еще драться за ключи от кладовых! Единственное, в чем Клэра так и не смогла себя пересилить, хотя и понимала, что без этого все ее прочие достижения мало чего стоят – отношение к мужу. У нее так и не получилось пробудить в себе любовь к Эльвину. Да что там, теперь Клэра сомневалась, любила ли она его в самом начале? Она была счастлива, что так удачно вышла замуж, восхищалась красотой своего мужа, его титулом и богатством, но можно ли назвать это любовью? Она не знала. Не с чем было сравнивать.

Но чувства, которые она испытывала к мужу теперь меньше всего походили на любовь. Она почти преодолела раздражение: Эльвин ведь не виноват в своей беде, но ничего не могла поделать с брезгливой жалостью, охватывавшей ее каждый раз, когда она встречала его пустой взгляд. Не могла заставить себя радоваться его прикосновениям, с трудом сдерживаясь, чтобы не оттолкнуть.

Если Эльвин спокойно принял решение жены остаться в замке, Глэдис получила повод для размышлений на много дней вперед. Она не поверила ни слову из объяснений Клэры: восемь лет ей было наплевать на детей, с чего вдруг проснулись материнские чувства? И с каких это пор она боится долгих путешествий? Еще не так давно из корсета выскакивала, лишь бы уехать хоть к соседям, а теперь вдруг заделалась домоседкой! Чем безупречнее вела себя Клэра, тем сильнее терзали вдовствующую графиню подозрения. Она не верила во внезапное духовное перерождение невестки.

Глэдис могла представить только одну причину, из-за которой Клэра отказалась бы от поездки в Сурем – мужчина. Мерзавка завела любовника и только рада, что муж уезжает! Ну что ж, тем лучше, теперь, когда Эльвин в отъезде, Глэдис выведет невестку на чистую воду. Она с наслаждением представила, как вышвырнет лживую тварь назад, к отцу, в болота Тейвора, в одном платье, как взяли… И, согнав с лица мечтательную улыбку, выбежала во двор – безрукие слуги уронили сундук на брусчатку. Хорошо еще, если с одеждой. Если они разбили кавднский фарфор, видят боги, выгонит без жалованья!

Эльвин повторял про себя обращение к Высокому Совету – до сих пор ему не приходилось выступать с публичными речами, и граф боялся, что переоценивает свой дар убеждения. Как обидно будет получить отказ из-за неправильно подобранных слов! Но, помимо этого, после разговора с Даларой его терзали сомнения: не превышает ли он пределы, отпущенные Творцом смертным людям?

Храмовые целители лечат, используя силу Эарнира, деревенские травники варят свои отвары из трав, произрастающих по его воле, белые ведьмы возвращают мужскую силу магией бога жизни. Он не чувствовал себя избранным, не слышал голос бога, да что там – никогда не задумывался о божественных материях, оставив рассуждения жрецам. Ослепнув, он не роптал на богов, но и не молил об исцелении – принял неизбежное. Никто ведь не просит Семерых отменить ночь только потому, что боится темноты.

Адан не удивился, застав хозяина замка в часовне в неурочный час. По лицу Эльвина можно было читать, как в открытой книге – последние дни граф места себе не находил, а где еще искать утешения, как не у алтаря бога жизни? Но Эльвин не торопился погрузиться в молитву, вместо этого он подозвал к себе жреца, виновато улыбнувшись:

– После службы с вами не поговорить, всегда очередь толпится.

– Вы могли позвать меня к себе в любое время, ваша светлость. Но я рад, что вы предпочли придти сюда. В этих стенах слова звучат иначе – глубже, правильнее.

Эльвин никогда не замечал особой «правильности» в словах, произнесенных в часовне, а что глубже – так с таким расчетом и строили, замуровали в стены пустые горшки, для лучшего звучания, как в старинных храмах.

– Важно не где говорят, а кто говорит. Мне нужен ваш совет, Светлый Адан. Вернее, совет Эарнира. Не уверен, правда, что бог дает советы. Может быть, я неправильно спрашиваю?

На щеках Адана проступили красные пятна, душу охватило привычное бессилие: воля бога, всем им нужна воля бога, словно он рупор, спущенный с небес! Что осталось бы от уважения прихожан, знай они, что жрец Адан никогда в жизни не слышал голос Эарнира? Пришли бы к нему за советом, понадобился бы он хоть кому-нибудь, значил бы что-либо сам по себе, не как слуга отвернувшегося от него бога? И услужливый внутренний голос тут же подсказал ответ: пришла бы, она придет по первому зову, а больше ты не нужен никому.

Но граф Эльвин желал услышать волю Эарнира, а не мнение Адана. И он снова будет шарить в потемках, пытаясь понять, чего хочет его бог, скрывая, кто здесь по-настоящему слеп и глух. Все, что ему осталось – исполнять свой долг, забыв о боли. Он присел на скамью возле графа:

– Не думаю. Скорее всего, Эарнир уже дал вам ответ. Осталось только найти его. В этих поисках и состоит постижение Творца, иначе священные книги содержали бы всю мудрость мира, и не было нужды ни в чем другом. Что вас беспокоит?

– Не слишком ли далеко я зашел?

– В мире, созданном Семерыми по воле Творца? Это невозможно. Человек не может выйти за пределы ему отпущенного. Все, что мы совершаем, так или иначе ложится в Его замысел.

– Это слишком простой ответ.

– Простые ответы обычно самые верные.

– А как же Проклятый? В мире до сих пор его сила, что, если я служу ему, думая, что совершаю благо? С начала времен были болезни, которые можно было исцелить, и те, которые нельзя. Во времена черной напасти разве не говорили в храмах, что это испытание, посланное волей Семерых? Испытания посылаются, чтобы стать сильнее. Разве можно стать сильнее, избежав испытания? Кому угодно, чтобы я принес в мир средство от черной потницы? А быть может, и от прочих неисцелимых болезней?

Адан словно смотрел на себя в зеркало: еще один смертный бьется о стену молчания, взывая: подскажи, направь, прав ли я, имею ли право… И нет ответа. И не будет. «Творец создал человека, способным ошибаться и принимать решения», – последнюю фразу он произнес вслух.

– Если вы хотите получить от Эарнира готовый ответ, я ничем не смогу помочь, простите. Все, что в моих силах, сказать, как я понимаю его волю, – он не хотел лгать этому человеку.

Эльвин кивнул:

– Жрецы для того и существуют, чтобы разъяснять волю богов.

– Все, что творил Проклятый и его слуги – зло. Зло неприкрытое, явное и бесспорное, не ведающее оправданий. Вспомните времена Саломэ Темной – алтари залили кровью.

– Говорят, что Проклятый радуется, заведя человека на ложную тропу.

– Еще больше он радуется, когда гибнут невиновные. Ваша погубленная душа вряд ли превысит в его глазах тысячи спасенных жизней. Что же до позволенного и запретного, все просто. Дерзайте. Если Семерым будет угодно, ваша затея увенчается успехом. Если нет – вы потерпите поражение. Вся жизнь человека – выбор.

– А если я выберу не делать ничего? Не решать?

Адан пожал плечами, забыв, что собеседник его не видит:

– То это и будет ваш выбор, ваша светлость. Ваш и только ваш. Пока вы живы, только вы решаете, насколько он верен.