Дети порубежья - Школьникова Вера - Страница 46

Далара не верила в предсказания: нет ни Твари, ни Звездного Провидца. Ни Семерым, ни Ареду нет дела до Леара Аэллина, так же, как не было дела до его брата-близнеца. Созданные Даларой узы убили Элло, а теперь убивают Леара, и она больше не в силах притворяться, что ей – все равно.

Ночь – время откровения. Древние говорили, что сны – зеркало души. Днем люди не слышат негромкий голос истины, заглушают его смехом, суетой, благопристойной глупостью… Ночью все иначе: боги посылают смертным сны в ответ на их молитвы, ночь дает ответ на все вопросы, возрождает надежду. На свою беду, утром мало кто может вспомнить, что видел во сне… и драгоценные крупицы истины просыпаются в пустоту… до следующей ночи.

Далара уехала тем же утром, Леар сам не помнил, как прошел день. Он что-то делал, разговаривал с читателями, поругался с переплетчиком – все никак не мог привыкнуть к его манере забирать книги с полок без предупреждения, проверил урок у Лерика, высмеял за ошибки так, что мальчишка чуть сквозь камень не провалился, и едва дождался вечера.

Весь день он мечтал оказаться в одиночестве, заснуть, скинуть с лица приставшую маску равнодушной любезности, но не смог одолеть бессонницу – скомканная простынь раздражала кожу, подушка давно уже нагрелась с обеих сторон. И только с рассветом, когда в приоткрытое окно подул промозглый ветер, Хранитель провалился в сон.

Змея ждала его, он читал недовольство в изгибах толстых огненных колец, недовольство и нетерпение. Он медленно приближался к чудовищу, с каждым шагом становясь все меньше и меньше, и на горячую чешую легла ладошка пятилетнего мальчика. Элло сидел на свернувшемся улиткой кончике змеиного хвоста и лукаво улыбался:

– Ты хочешь убежать. Трусишка-леаришка.

– Неправда! – Леар вскинул руку, защищаясь от обвинения.

– Хочешь, хочешь, – Элло смеялся, – только некуда. Зачем тебе жена? Посмотри сюда, – перед ними появилось зеркало, но вместо своего отражения Леар видел в нем залитую кровью постель, под промокшей красной простынею угадывались очертания женского тела.

Леар возмутился:

– Это ты, а не я!

– А какая разница? Мы одно. – Близнец улыбнулся.

– Я не хочу быть с тобой одним!

– Раньше тебе нравилось, – мальчик не скрывал издевку.

– Это неправильно, Элло, оставь меня в покое! – Леар крича, – оставьте меня в покое! – По чешуе змеи пробежала алая рябь.

– Как же я оставлю тебя, брат? Ты ведь не дал мне уйти, ты так хотел, чтобы я вернулся! Вытащил из посмертия. Нет уж, теперь мы вместе. Пока ты жив.

– Пока я жив, – медленно повторил Леар.

– Так зачем тебе жена, брат? Тебе ведь нужна другая, правда? У нее такие мягкие волосы, как золотой шелк. Им вышивала мама, помнишь? А кожа… ты ведь касаешься ее кожи, невзначай? Правда, она сладко пахнет? – Лицо мальчика исказила сладострастная гримаса, страшная на детском лице.

– Это тебе нужна другая!

– Такая малость. Сделай мне подарок, брат. Ты ведь любишь меня.

Змея скользнула к Леару, выпустив в его сторону гибкий отросток, захватила оцепеневшего мальчика в кольцо и сжала. Он задыхался, а чешуя становилась все горячее, боль огненным шаром заполняла голову, пламя вырывалось из его рта с каждым выдохом, и, когда боль достигла наивысшей точки, он проснулся, так и не узнав, что проиграл битву в первом же сражении.

Хранитель брезгливо скинул на пол насквозь промокшую от пота простынь, подошел к столу, плеснул в кубок холодной воды из кувшина и снова поморщился – заныли зубы. Можно было и не ложиться спать, с утра он почувствовал себя более усталым, чем вечером. Скорей бы зима, когда землю укутывал снег, ему сразу становилось легче, словно лед, сковывавший реки, на время усмирял пламя в его душе.

26

Леар торжественно объявил о своей помолвке с благородной девицей Доннер в тот самый вечер, когда она переехала во дворец, на большом осеннем балу, завершающим сезон. Его обычно приурочивали к празднику урожая, бальную залу убирали в яркие тона – оранжевые, желтые, красные. В этом убранстве неброская внешность Рэйна казалась особенно блеклой, а шафранное платье, сшитое по вкусу тетушки, только удручало картину.

Придворные перешептывались за спиной девушки, особо не заботясь понизить голос, она ловила обрывки фраз: «… дурная шутка… чего вы хотите, он на все готов, лишь бы шокировать… любая крестьянка… почему наместница позволила… какой стыд…» Но Леар, обладавший замечательным слухом, продолжал любезно улыбаться, и Рэйне не осталось ничего другого, кроме как последовать его примеру.

Пожалуй, Хранитель даже несколько перестарался с любезностью, как показалось министру Чангу, специально отложившему все дела, чтобы присутствовать при помолвке. Ему захотелось посмотреть, что за девушку он отдал герцогу Суэрсена в жертву. Столько улыбок министр не видел со времени последнего заседания Высокого Совета: улыбался Хранитель, улыбалась наместница, улыбались зрители в первом ряду, и даже невеста, несколько запоздав, растянула бледные губы в подобие улыбки.

Чанг прицыкнул языком: не прошло и недели со дня знакомства, а девушка уже похожа на неупокоенный призрак кондитера наместницы Квинги Ясной, до сих пор нагоняющего страх на поварят. В свое время несчастный кондитер испортил любимое пирожное наместницы, и от позора покончил с собой, сунув голову в квашню. Так вот, бледностью счастливая невеста могла поспорить с тем самым призраком.

Привидение Чанг видел своими собственными глазами много лет назад, когда только появился при дворе: на спор остался ночевать на кухне и поймал призрака за белую простыню. Оказалось, что повара пугают нерадивых мальчишек скоро уже второе столетие, и молодой чиновник, отсмеявшись, пообещал сохранить тайну. Спор он проиграл, зато всегда мог придти на кухню поужинать, когда жалованье подходило к концу.

Ему понравилось, как эта девушка держится: словно не слышит, о чем шушукаются за ее спиной, улыбается, вытянувшись в струну, как оловянный солдатик на полке. Пожалуй, стоило найти для Хранителя кого-нибудь поплоше, но сейчас уже поздно что-либо менять. Но пока девушка во дворце – его люди за ней присмотрят. А в Суэрсене ей придется полагаться только на милость Семерых.

Прошло две недели с тех пор, как Рэйна переехала во дворец. Распорядитель отвел девушке три небольшие комнаты в южном, самом старом крыле: вот уже которая наместница собиралась сделать там ремонт, да все не доходили руки, вернее, не находилось денег. Молодые придворные предпочитали апартаменты поближе к наместнице, чиновники селились возле канцелярий, а в южном крыле тихо доживали свой век старички и старушки. Осколки прежних правлений, они пережили двух наместниц и надеялись пережить третью.

Слишком бедные, чтобы жить отдельно, слишком гордые, чтобы податься в обитель, слишком старые, чтобы что-то менять, они проедали крошечные пенсионы, изредка появляясь на балах в изъеденных молью бархатных нарядах полувековой давности. В их время все было лучше: и свечи ярче, и танцы веселее, и музыка благозвучней. Но их время ушло, и молодые щеголи, не пряча снисходительных усмешек, торопливо пробегали мимо ожившего прошлого, не задумываясь, что, быть может, видят свое будущее.

Но Рэйна была только рада, что ее поселили здесь, в отдалении от придворной суеты. Хранитель получил для своей невесты место в свите наместницы, но Саломэ, несмотря на ласковую любезность, не могла скрыть неловкости в присутствии Рэйны, и потому не настаивала, чтобы ее новая дама выполняла свои обязанности. Девушка выстаивала утренний туалет наместницы, получала кивок и ласковую улыбку, после чего могла распоряжаться оставшимся днем как заблагорассудится.