Переменная звезда - Робинсон Спайдер - Страница 58

Время всегда потрясало меня, как одна из идей некоего Условно Разумного Дизайнера, который не подумал подвергнуть ее нормальному бета-тестированию перед запуском в производство.

Знаю: говорят, время служит для того, чтобы все не случилось сразу. Но что в этом было бы такого ужасного? Можно было бы увидеть и Большой Взрыв, если он имел место на самом деле, и Энтропическую Смерть, если она действительно произойдет когда-нибудь. Так или иначе, можно было бы знать наверняка. Все что угодно можно было бы узнать. Вы бы узнали, как обманулись Адам и Ева, узнали, чего им, по их мнению, хотелось. Гнозиса. Знания.

Вот все бы и получили знание. И больше никакой чепухи на постном масле.

Да, согласен, не останется никаких отсрочек и ожиданий. Но останутся сюрпризы. Все и всегда будет полным сюрпризом.

Как-то раз Сол сказал мне, что из меня получится потрясающий консультант на обширном поприще устройства вселенной. А я ему сказал, что ему стоило бы нанять меня на работу: некоторые эксперты говорили, что он и его собратья, релятивисты, творили мини-вселенные, словно мыльные пузыри, в течение каждого рабочего дня. Сол ответил, что в тот момент, как только кто-то из его сотрудников начнет жаловаться на жизнь, он сразу возьмет меня, чтобы я у них там все устроил по-новому.

Мне плевать на то, что там болтает доктор Эйнштейн: мои собственные часы, казалось, шли быстрее с течением дней. Первые несколько часов после того, как мы покинули орбиту Земли, вроде бы тянулись целую вечность. Первые несколько дней словно бы заморозились. Потом, на протяжении недель, каждая минута каждого дня приносила новую информацию, новых людей, новые ситуации, новые проблемы, новые ошибки, новые вещи, которые нужно было узнать и которые нужно было забыть. Через несколько месяцев, разумеется, этот поток начал постепенно спадать. Прошло шесть месяцев – и я уже более или менее сносно ориентировался в том, где найти для себя побольше хорошего и как избежать большей части плохого, и вот тут дни начали пролетать так, что я и не замечал, а события, вместо того чтобы развиваться плавно и постепенно, рванули во весь опор.

Между тем многое таки развивалось. К концу первого года полета я встречался с шестой по счету девушкой.

Я уже дважды упомянул о самой первой из них, но, наверное, вы ее попросту не заметили. Робин Финн была примой в той пьесе, на которую я водил Кэти в вечер нашего первого и последнего свидания. Она была той самой актрисой, которую я так восхвалял до того, как все покатилось к чертям. Когда Робин взяла слово на нашем первом городском собрании и выступила в защиту сокращения "Браво", я сидел с ней рядом, держал ее за руку и подбадривающе улыбался. Это я первым крикнул: "Браво!", когда она закончила выступление. В результате заработал пылкий поцелуй после окончания собрания.

И это, стыдно признаться, почти все, черт бы меня побрал, что можно рассказать о наших с ней отношениях. Этот поцелуй, пожалуй, был их апогеем.

Если бы моя жизнь была пьесой, Робин стала бы в ней главной героиней, живой, волнующей, источником нескольких судьбоносных прозрений. Она должна была бы произнести хотя бы одну или две строчки, которые начали бы преследовать меня к третьему акту. К сожалению, некому было написать для нее эту роль, а импровизировать она не мастерица. На сцене она была живой и волнующей. За кулисами она обычно занималась тем, что размышляла над тем, как бы ей стать живой и волнующей в следующий раз, когда она поднимется на сцену.

Получается, будто я хочу сказать, что она более зациклена на себе, чем я, но это было бы нечестно и несправедливо. С полной откровенностью могу заявить, что главная привлекательность Робин для меня состояла в том, что она являлась женской особью с температурой тела в тридцать шесть градусов и была не против моего общества в социальном плане. Конечно, тогда я не определял свои чувства таким образом, но, рассматривая их ретроспективно, я вижу, что самой главной из пережитых мной тогда эмоций было, пожалуй, чувство облегчения из-за того, что я наконец смог отказаться от услуг доктора Эми.

У нас с Робин не получилось даже романтической встречи. Она подошла ко мне после того, как я отыграл в "Роге изобилия", и спросила, как называется пьеса, которую мы только что исполнили вместе с Кэти. Пьеса называлась "Очерчивая кривую" – дуэт для сопрано-саксофона и клавишных, написанный композитором из двадцать первого века Колином Макдональдом. Я спросил Робин, не даст ли она мне свой адрес электронной почты, чтобы я смог послать ей оригинальные записи Макдональда, и послал, а через пару дней у нас завязалась необычайно оживленная переписка, и в конце концов мы договорились о свидании. Вот, собственно, и все.

Герб говорит, что отношения, которые начинаются без хорошего анекдота, не имеют будущего. Возможно, он прав. Мы с Джинни встретились в книжном магазине кампуса в первую же неделю занятий. Она спросила, не одолжу ли я ей обогреватель. Скука смертная. И по смотрите, чем все обернулось.

В день нашего первого свидания с Робин наш выбор был един: мы вместе отправились в сим-комнату. И насчет выбора виртуалки особых споров у нас не возникло – мы решили рассказать друг другу о нашем прошлом. Я показал Робин типичные картины жизни на Ганимеде, кое-какие места и виды деятельности, которые когда-то были важны для меня. Она провела меня по дорогим для нее местам на Колесе, одной из малых планет системы О'Нила, где она родилась. На мой взгляд, это было довольно глупое сообщество – странная помесь мистики и аскетизма. Жители этой планеты исповедуют принцип антропогенности, живут коммунами и принимают энтеогены, но никто из них не додумается не начистить до блеска то, что нужно начистить, или не поставить какую-то вещь на место. Я свое мнение не высказал, а Робин ни словом не обмолвилась о том, что Ганимед произвел на нее впечатление слишком материалистичного и сентиментального мира. Уровень нашей искренности нисколько не повысился.

Я обратил внимание на то, что, когда мы с ней путешествовали по виртуальному Колесу, она стала другой, и такой она бы мне, пожалуй, понравилась больше. С ней вряд ли произошло то же самое.

Если я хочу или если мне это нужно, я могу покопаться в кладовых своей памяти и извлечь оттуда объемистые материалы, касающиеся почти всех главных периодов моей жизни и людей, что-то значивших для меня. Обычно эти воспоминания имеют характер коротких видеозаписей с перенасыщенными цветами и полным спектром звука с усиленной вибрацией и басом. В ящиках, помеченных ярлычками "Папа" и "Джинни", хранятся длинные трехмерные серии, приправленные запахами, близкими к реальным, а порой в них даже есть вкус. Увы, подобные ментальные файлы больше похожи на аналоговые записи, чем на цифровые, в том смысле, что они при каждом проигрывании немного разрушаются. В то же самое время, как это ни парадоксально, некоторые из самых ранних воспоминаний наиболее подробны и живы.

Но когда я пытаюсь извлечь из памяти яркие сцены моих отношений с Робин, я получаю всего лишь набор разрозненных тусклых кадров, похожих на старинные фотографии, которые порой оживают на несколько секунд и изредка сопровождаются куском саундтрека, но зачастую звук не соответствует картинке.

Вроде бы в драматургии не бывает непоследовательных отношений. Думаю, это из-за того, что в пьесах просто не хватает времени для развития таких отношений. А у нас времени было навалом. Если бы мы разыгрывали пьесу и не имели при этом субсидий, наш театрик закрылся бы через неделю. А мы умудрились давать представления несколько месяцев подряд, награждая друг дружку контрамарками и притворяясь, что не замечаем "консервированных" аплодисментов. Но положительных отзывов было не так много, чтобы складывать их в папку.

Конечно, в результате все закончилось тем, что мы смогли расстаться, не причинив при этом особого вреда друг другу. Правда, мы вели себя так, словно на самом деле жутко страдаем – все-таки драма как-никак. Но вскоре мы даже перестали делать вид, что страдаем, и похоже, это здорово облегчило жизнь нам обоим. Мне по крайней мере точно облегчило.