Золотой ключ. Том 1 - Роун Мелани - Страница 85

Гений — это совсем другое, за гранью постижимого. Сарио — гений. А она — всего лишь женщина. Способная, быть может, даже талантливая, но не Одаренная. — Надо доверять Игнаддио, и тогда он будет доверять ей.

— Матра Дольча! — прошептала она. — Надди, вовсе незачем лезть из кожи вон, чтобы тебя прозвали Неоссо Иррадо. Это может получиться само собой.

Глава 26

Дверь из дранок и гипса. Два раза по четырнадцать ступенек. Крошечный чулан с косым потолком. Между потолком и полом — щель, если лечь перед ней на живот, увидишь нижнюю комнату — кречетту.

Раймон не лег на живот. Не заглянул в щель. Лишь шагнул на верхнюю ступеньку и стукнулся головой о потолок. А затем сел.

Так лучше. Наконец-то можно перевести дух.

И хуже. Придется еще и думать.

Он задумался. Сидел на краю лестницы в чулане над кречеттой, вспоминал, как однажды, много лет назад, его наказали и отправили сюда, во тьму.

Как болело обожженное запястье…

Как болела обожженная душа…

В санктии был покой. Правда, Раймон не посмел обо всем рассказать пожилому санкто, не посмел нарушить клятвы Одаренного, Вьехо Фрато, — но рассказал немало. Надо отдать священнику должное: он ни разу не выразил изумления или отвращения и не указал на порог. Дал Раймону выговориться, а после спокойно объяснил, что ничем не в силах помочь тому, кто недостаточно откровенен.

Недостаточно откровенен…

Дэво так не считал. Однажды в семейной молельне он заявил, что Раймон всегда был правдолюбцем. Но бывает правда и правда; даже пред светлыми образами Матры эй Фильхо Раймон не мог нарушить обет хранить тайны рода Грихальва. Хоть и была та клятва связана с именами Матери и Сына.

Значит, он снова проклят, снова осужден, снова достоин кары. А потому ничего больше не оставалось, как отсчитать два раза по четырнадцать ступенек. Во искупление вины. Как в тот раз.

Раймон закатал рукав шелкового камзола, развязал и сорвал кружевную манжету. В слабом свете, проникающем через дверной проем, шрам на запястье был незаметен. Но Раймон его увидел. Почувствовал.

«Пресвятая Матерь! Какая боль!»

Он шел по жизни, повинуясь внутреннему свету. Он и жил-то лишь ради этого света, ради своей Луса до'Орро. И был за это наказан, а также за стремление достичь запретных высот, стать не тем, кого пытались из него вылепить. И “священная кара для ослушника” не ограничилась надругательством над его Пейнтраддо и пустяковым увечьем. Она растянулась во времени. Она не закончилась до сих пор.

«Кто я? Что я? Кем я мог стать? Что мог совершить?»

Мучительные раздумья.

Это и была кара.

В сумрачном чулане над кречеттой он искал и нашел истину. Голую, горькую, страшную; по сравнению с ней любая физическая боль — ничто. Ибо физическая боль не может погасить внутренний свет художника, Луса до'Орро. На это способна лишь такая правда.

"Одаренный. Хороший художник. Но великим не стал. А значит, я плохой художник”.

Эта истина уже превратила его в калеку. И сейчас добивала.

"Я знаю, кто я и что я. Но этого мало. Я мог стать всем. Я мог совершить все. Но и этого мало”.

Сарио это понял давно. Сарио стал всем. Сарио совершит все.

А путь Раймона уже пройден. Окольный путь…

Вот она, голая и горькая правда: свернув с прямой дороги, он выбрал мальчика и вылепил из него мужчину, как ему казалось, по образу и подобию своему. Вдохнул в него Дар. Благословил на подвиг.

А мальчик обернулся чудовищем.

То, о чем молились Грихальва, то, к чему они стремились, нынче носит имя Сарио. Но Сарио — это и нечто большее Это и нечто иное.

Вот она, голая, горькая, страшная истина Фолио — это Кита'аб. А Кита'аб — это смерть.

Раймон громко смеялся в душном сумраке чулана. Смеялся до слез.

С особым пристрастием Сарио занимался интерьером. Заставил Игнаддио передвигать мебель, переносить кипы книг, размещать всякие мелочи вроде вазы с цветами, корзины с фруктами, лампы из железа и бронзы, керамического подсвечника с огарком красной свечи; велел перевесить на другую стенку гобелен, перекинуть шелковую скатерть через кресло с обивкой из велюрро и кожи и убрать со стола все, кроме бутыли и двух хрустальных стаканов, полных вина. Когда все было готово, он приказал мальчику наглухо закрыть ставни.

— Это еще зачем? — Сааведра полулежала в широком кресле, по ее плечам и груди рассыпались шелковистые локоны. — Мне казалось, ты любишь свет.

Сарио возился с мольбертом — передвигал, разворачивал, наклонял. Набросок дело серьезное, выберешь не самую удачную перспективу, будешь потом локти кусать.

— Со светом можно обождать.

— Да я не о том. Просто слишком темно, ты меня не разглядишь.

— Потом, потом. — Он лишь на миг покосился на нее. — Сейчас мне нужны тени.

Игнаддио восторженно захлопал в ладоши, Сарио посмотрел на него с любопытством.

— Одобряешь?

— Эйха, да! — Мальчишеское лицо раскраснелось от радости и смущения. — Говорят, тени тебе удаются как никому. У меня они тоже отлично получаются.

— Так-таки и отлично?

— Сарио! — Сааведра метнула в него сердитый взгляд. Этого он не ожидал.

«Ах, вот как? Еще один беспокойный мальчишка? Теперь она его опекает?»

Он был раздосадован, но ничем этого не выдал.

— Эйха, Ведра, все мы считаем себя гениальными, но на поверку чаще всего оказываемся вполне обыкновенными.

— С чего ты взял, что он обыкновенный? — вскинулась она. — Ты не видел ни одной его работы.

— А почему я должен смотреть его работы? — Приятно было видеть, как она краснеет. — Я не муалим.

— Но ты можешь стать муалимом! — вступил в разговор мальчик. — И.., и для меня была бы огромная честь…

— Ну, еще бы, — перебил Сарио. И прочитал на лице Сааведры откровенную угрозу: “Ну погоди, ты мне за это заплатишь!"

— Но я не муалим, а Верховный иллюстратор, а в таких делах Верховные иллюстраторы ничего не…

— Он знает! — рявкнула Сааведра. — Он знает, что ты — Верховный иллюстратор. Думаешь, иначе захотел бы учиться у тебя? “Как ужасно это прозвучало! Резкий тон ей совсем не идет”. Он испытующе смотрел на нее. Пожалуй, это забавно — ей необходимо кого-нибудь опекать, не его, так другого… Этого мальчишку, которому не хочется быть обыкновенным. Сарио еще не определил, какие чувства вызвало у него это открытие.