За гранью (СИ) - Механцев Борис - Страница 114

Однако, от идеи оставить до середины мая архив у Солнцева пришлось отказаться. В разговоре Роман пожаловался на почки и сообщил, что в феврале будет ложиться на операцию. Оставлять же архив совсем без присмотра (с супругой Солнцев разошелся сразу после выхода в отставку, точнее, разошлась с ним супруга) было еще рискованнее, чем держать его в Вильнюсе.

Дорога от дома, в котором жил Солнцев, до метро шла через парк Дружбы Народов. А на другой стороне шоссе за высокой чугунной решеткой располагался парк Северного речного порта. Адмирал вспомнил лето сорок первого, предвоенную субботу, которую они с Ромой провели в Москве, веселого летчика Алексея Грушина, его жену, сестру жены и ее мужа. С тех пор многое изменилось. Давно нет в живых Ромы. Про Грушина Ирмантас Мартинович наводил справки еще в сорок седьмом — старший лейтенант погиб в битве за Москву. Не было тогда ни этого парка, посаженного к московскому Фестивалю Молодежи пятьдесят седьмого года, ни кирпичных башен вдоль Ленинградского шоссе, в одной из которых теперь проживал контр-адмирал в отставке Солнцев. Тогда, в сорок первом, это было еще Подмосковье и вдоль шоссе встречались лишь деревянные избы да двухэтажные кирпичные бараки. А как раз на месте парка стояли корпуса Никольского кирпичного завода, построенного еще в царские времена. Кстати, бараков располагались как раз дальше в сторону Химок, в поселке Никольском. А ближе к Москве — сплошные избы. Хотя нет, в Головино, бараков тоже хватало. Кстати, ведь именно на Головинском кладбище похоронен Пашка Левашов. Контр-адмирал глянул на часы — если поторопиться, то можно было успеть посетить могилу старого друга. Бросив последний взгляд на видневшийся за стволами деревьев вход на территорию порта, который совсем не изменился за полвека, сохранилась даже скульптура девушки с парусником, у которой они вшестером сфотографировались на память, Гаяускас заспешил ко входу в метро.

Одну остановку подземный поезд пролетел за какие-то три минуты, но, когда он вышел из метро, уже наступили ранние зимние сумерки. За долгие годы (в последний раз на могиле Павла Ирмантас Мартинович был аж шесть лет назад) район здорово изменился, но Головинское шоссе Ирмантас Мартинович узнал сразу. Что ж, хоть что-то он сегодня успеет. Купив у цветочного ларька шестерку темно-синих гвоздик, адмирал торопливо зашагал в сторону кладбища.

Аура у кладбища была на редкость паршивая, похоже, блудили здесь порой неспокойные. В прошлые разы он также ощущал какую-то особую неприятность этого места, но тогда она всё же была выражена намного слабее. Адмирал пожалел, что оставил в гостинице перстень, заключенная в нем сила сейчас бы очень пригодилась. Но, еще с конца четырнадцатого века, с событий, совпавших с убийством Кейстута, у Хранителей его рода появилось четкое правило: архив, меч и перстень не должны быть вместе. Либо одно, либо другое. Сейчас при нём была часть архива, поэтому перстень он с собою не взял. Кражи Гаяускас не боялся: перстень всегда настроен на Хранителя, и он запросто мог найти его в чужих руках хоть во Владивостоке. Но вот идти на кладбище, где обосновались неупокоенные, без защиты, да еще и с архивом, казалось довольно рискованным делом. В какой-то момент ему захотелось даже вернуться назад, но не сделать вообще ничего за день было уже просто недостойно. С Пашкой они вместе штурмовали крепость Кенигсберга, что бы он ответил, если бы узнал, что его боевой друг повернул назад, испугавшись мертвяков.

Хотя, о том, сколь опасными могут быть мертвяки, Пашка не имел ни малейшего представления.

С этими мыслями Ирмантас Мартинович прошел в главные ворота и двинулся вглубь территории кладбища. Зимние сумерки коротки, и, хотя дорога от метро до входа заняла никак не больше десяти минут, уже окончательно стемнело, и Гаяускасу хотелось побыстрее покинуть это место. Однако сразу сориентироваться не удалось, и только поплутав по аллеям, он, наконец, нашел нужное надгробие: "Герой Советского Союза, Полковник Павел Иванович Левашов 1908—1960". Могила была совершенно занесена снегом, видимо, ее минимум с осени никто не навещал.

Адмирал не стал разгребать сугроб вокруг цветника, он просто положил свой букет прямо на снег, рядом с гранитным надгробием, и вздохнул. Эх, Пашка, Пашка. Как все-таки быстро летит время. Давно ли они планировали взаимодействие пехоты и катеров, чтобы с наименьшими потерями вышибить гитлеровцев из прибрежных укреплений? Пашке было тогда тридцать пять. А теперь вот уже тридцать с лишним лет прошло, как его друг спит под этим камнем вечным сном…

И вдруг Ирмантаса Мартиновича словно что-то толкнуло. Резко обернувшись, он увидел, как к могиле со стороны аллеи подходит человек. И почувствовал, что никакой это не человек, а тот самый… Другой мертвяк перекрыл адмиралу путь между могилами в другую сторону. И вообще, только теперь он ощутил, как его буквально давит темная сила. Зачем, зачем он снял перстень… Не четырнадцатый ведь сейчас век на дворе.

Теперь надо было спешить. Прислонив дипломат к надгробью, он торопливо стал читать заклятье. Успел. Глянул на нежить. Те спокойно стояли чуть поодаль, перекрывая в обе стороны выход с дорожки, уверенные в том, что он никуда не денется. Отлично, раз так, то надо использовать шанс. Сосредоточившись, Ирмантас Мартинович начал шептать охранное заклинание, взывая к Предкам. Конечно, любое охранное заклинание можно взломать, вопрос только в том, кто этим будет заниматься. Хотелось бы, чтобы у хозяина неспокойных сил на это не хватило.

Закончив колдовство, адмирал вдруг почувствовал прилив сил и давно забытый азарт. Обложили, значит? Думаете, что победили? Ну что же, посмотрите, как сражаются русские моряки… Наверх вы, товарищи, все по местам… И он решительно двинулся в направлении аллеи.

— Ну что, чуг, надоело прятаться? — Ирмантасу Мартиновичу казалось, что он видит пустые глаза заступившего ему дорогу мертвяка. И еще удивило, почему неспокойный назвал его чугом, о таком ругательстве читать ему не приходилось.

— Прятаться? Да я и не собирался.

— А что же ты собирался делать?