За гранью (СИ) - Механцев Борис - Страница 95

Вздохнув, он принял решение и уверенно направился ко входу в Адмиралтейство. "Господи Боже, милостив буди ми грешному", — прочел он Иисусову молитву, как привык это делать всегда в минуту опасности, и в следующий миг возблагодарил Господа за помощь: в одном из караульных он узнал Коноваленко, канонира с крейсера «Аврора», на котором Альберт служил в японскую войну.

— Стой, кто таков?

— Здорово, братцы! Коноваленко, не узнаешь? — уверенно ответил каперанг.

— Ва…, - начало старорежимного приветствия от неожиданности вырвалось у матроса помимо воли, но он тут же взял себя в руки. — Господин капитан первого ранга, Вы как здесь?

Ну да, вставание во фрунт и отдачу воинской чести Революция уже отменила.

— Из Гельсингфорса, из штаба Флота.

— И как там?

— Сложно, — честно ответил Альберт. Сейчас он поступал по правилу, которым неукоснительно руководствовался всю свою жизнь: если не знаешь, что говорить, то говори правду. Только вот правду следовало говорить не всю. — Знаешь ведь, что в Кронштадте было.

О том, что матросы «Авроры» еще до кронштадской резни убили командира крейсера, он предпочел не упоминать.

— Знамо дело… — протянул матрос, и Альберт тут же его прервал, излагая наспех сочинённую историю.

— Командование Балтийским Флотом полностью подчиняется революционному правительству, но мы точно не знаем, что именно происходит в столице и каковы задачи Флота. Вот меня и прислали к…

— Понятно, — кивнул Коноваленко. — Так проходите, господин адмирал у себя.

Матрос немного посторонился, пропуская офицера к дверям, а за дверями Адмиралтейства, к огромному удивлению Альберта все выглядело так, будто и не было никакой революции.

Не прошло и пяти минут, как он уже был в приемной адмирала Русина.

— Я капитан первого ранга Альберт фон Лорингер, только что прибыл к Его Превосходительству из Свеаборга со срочным донесением от вице-адмирала Непенина, — сообщил он адъютанту.

Тот, оторвавшись от бумаг, недоуменно посмотрел на каперанга, почему-то молча, словно никак не мог подобрать слов.

— Вы разве не знаете? — наконец проговорил адъютант. — Вице-адмирал Андриан Иванович Непенин убит сегодня днем в Гельсингфорсе…

ДОРОГА.

И снова перед глазами весь день тянулись красноватые холмы: повозка Наромарта ехала как раз в ту сторону, откуда они с Сережкой вышли к костру. В час они проезжали примерно километров восемь, на обед не останавливались (Солнце или как его там называть, палило нещадно), к сумеркам отмахали наверняка больше полусотни — характер местности не менялся.

Балису казалось, что и время тоже тянется медленно, словно струя вытекающей из банки сгущёнки. Первую пару часов они с Мироном обсуждали то, что не успели договорить накануне, но постепенно разговор сошел на нет. Наромарт был занят управлением конем, а дети молчали. Гаяускаса это немного удивляло: обычно, именно общительные дети первыми адаптируются в незнакомой среде, а здесь почему-то всё наоборот.

Так и ехали в угрюмой тишине. Изредка они с Мироном обменивались между собой несколькими фразами и снова — молчание.

И только уже довольно поздно вечером в разговор включился Саша.

— Мирон Павлинович, — спросил подросток, показывая на оружие Балиса, — а это и есть тот «автомат», про который Вы мне вчера рассказывали?

— Да, — кивнул Мирон, — тот самый автомат Калашникова модернизированный. Точнее автоматов Калашникова было много типов, под разные патроны даже.

— А под винтовочный патрон? — Сашка аж подпрыгнул.

— На вооружении точно не было. Мощноват патрон для такого дела.

— В общем все верно, только у меня не АКМ, а АКа семьдесят четыре Эм, — уточнил Балис.

— А какая у него скорострельность? — не унимался Сашка.

— Хм…

Гаяускас понял, что генерал Нижниченко уже давно не забивал себе голову такой грубой прозой (интересно, когда в последний раз Мирон стрелял из чего-нибудь посерьезнее ПМа) и поспешил на помощь другу.

— Темп стрельбы — шестьсот выстрелов в минуту. Боевая скорострельность — сотня.

— А прицельная дельность?

— Километр.

— А в магазине… — подросток на мгновение задумался, словно что-то прикидывал в уме, — двадцать пять патронов или тридцать?

— Тридцать.

— Вот это машина, — в голосе Саши слышался нескрываемый восторг. — Да ведь это почти пулемет «Максима» в руках. А весит много?

— Положим, «Максим» все же по всем параметрам получше будет, это оружие другого класса, — охладил его пыл Нижниченко. — А весит он, по вашим меркам, около десяти фунтов.

— Всего-то? — продолжал восторгаться казачонок. — "Максим"-то даже без воды на пуд больше потянет.

— Ну, все-таки он и придуман больше чем на полвека позже, — успокоил мальчишку Мирон. — Подумай, если бы в Крымскую войну твой друг поручик Бочковский на "Памяти Витязя" выехал бы навстречу штурмующим Малахов курган союзникам, что было бы?

— Драпали бы союзнички… до самой Балаклавы, — весело рассмеялся Сашка, видимо, живо представив себе эту картину.

— Вот видишь…

— А можно подержать?

Балис несколько мгновений колебался, потом протянул автомат подростку — все равно без патронов и штык-ножа это не больше, чем дубина. Тот долго вертел оружие в руках, внимательно и вдумчиво рассматривал каждую деталь, явно хотел заглянуть под крышку ствольной коробки и отверстие для принадлежности, но не решился. Наконец, со вздохом вернул автомат капитану.

— Эх, кабы генералу Шкуро хоть полтысячи таких автоматов, да патронов… Гнали бы краснопузых до Москвы, только пятки бы сверкали.

— Историю так просто только в книгах поворачивают, — возразил Мирон. — В жизни все сложнее. Думаю, не позже Воронежа вам бы пришлось сражаться против красных, вооруженных трофейными автоматами. И даже это не главное…

— А что?

— А то, что разбить войска в гражданской войне не значит победить. У Белого Движения не было общей цели. Одни воевали за Императора, вторые — за Учредительное Собрание. Одна — за Единую, Неделимую, другие — за свободную Донскую республику. Верно?

Сашка неохотно кивнул. Мирон хотел сказать что-то еще, но в этот момент повозка остановилась.