Другая Грань. Часть 1. Гости Вейтары (СИ) - Шепелев Алексей А. - Страница 108

108

— На этом — играть? — теперь кагманец был не на шутку озадачен. — Балис, на ценике не играют. Это невозможно.

— Это как посмотреть.

Остальные путешественники с интересом следили за этим разговором. В глубине души Сашка наделся, что офицер тут же что-нибудь сыграет, но этого не произошло. Довольно долго Гаяускас то ли настраивал инструмент, то ли сам настраивался на него: брал ноту, потом подкручивал колки, снова брал и снова подкручивал. Женька уже не знал, куда деться со скуки, и стал подумывать, как об этом сообщить остальным. Быть слишком невежливым ему не хотелось, но если дурью мается взрослый человек, это не значит, что мальчишка должен безропотно терпеть — потому что младше. "Сейчас скажу", — решил маленький вампир, но в этот момент морпех вдруг взял громкий аккорд и чуть нараспев заговорил:

Что будет — то и будет Пускай судьба рассудит Пред этой красотою Всё суета и дым… Бродяга и задира Я обошел пол мира Но встану на колени Пред городом моим…

А следом пошел проигрыш. Не такой мелодичный, как в фильме, но это была именно музыка, а не отдельные аккорды. Женька сразу вспомнил название фильма — "Достояние республики", там эту песню пел известный актер, которого очень любила Женькина мама. Он ещё играл в комедии "Бриллиантовая рука", которую очень любил папа. Только вот фамилию актера Женька никак вспомнить не мог. А Балис продолжал петь:

Не знаю я, известно ли вам, Что я — певец прекрасных дам, Но с ними я изнемогал от скуки. А этот город мной любим, И мне ничуть не скучно с ним Не дай мне бог, не дай мне бог, Не дай мне бог разлуки…

И здесь — характерный проигрыш. Нижниченко тяжело вздохнул. Раньше и небо было голубее и голуби — небеснее. Где-то в районе тридцатипятилетия он начал ловить себя на том, что смотрит фильмы своего детства с какой-то особой грустью. И с сожалением о Советском Союзе, всемогущем КГБ и прочая это не имело ничего общего. Просто, когда-то севастопольский мальчишка, крепко вцепившись руками в сидение стула, с замиранием сердца следил за развернувшемся на экране черно-белого «Рекорда» штурмом монастыря, захваченного бандитами-лагутинцами, и не меньше своего ровесника Иннокентия переживал за жизнь чекиста Макара. А теперь этот мальчишки давно уже где-то далеко в прошлом. А жаль…

Не знаю я, известно ли вам, Что я бродил по городам, И не имел пристанища и крова. Но возвращался, сам не свой, В простор меж небом и Невой Не дай мне бог, не дай мне бог, Не дай мне бог другого…

И здесь — характерный проигрыш. Ахмадулина посвятила эти стихи, разумеется, Ленинграду. Миронов в фильме пел эту песню на фоне ленинградских рек и мостов. Казалось бы, для рожденного в Ленинграде Балиса другого восприятия песни не могло быть по определению. И всё же город, о котором он сейчас пел — был не Ленинград. Точнее — не только Ленинград. Это был и Вильнюс, в который он впервые приехал уже большим десятилетним мальчишкой и с первого же взгляда не просто полюбил, нет, он почувствовал, что с этим городом он будет вместе на всю оставшуюся жизнь. Это был и Севастополь — их с Мироном Севастополь. Это был и Петродворец, в котором они с Ритой нашли друг друга. Это был просто Город, Город, которого не существует ни на одной карте земного шара, но от этого он не становится менее реальным.

Не знаю я, известно ли вам, Что я в беде не унывал Но иногда мои краснели веки Я этим городом храним И провиниться перед ним Не дай мне бог, не дай мне бог, Не дай мне бог во веки…

И здесь — характерный проигрыш. И — всё…

— Это песня про Санкт-Петербург, — нарушил тишину Сашка.

— Верно, — Балис предпочел формальный ответ: такие переживания другому человеку не объяснишь. — А как ты догадался?

Видеть фильм казачонок никак не мог.

— Чего тут догадываться? — фыркнул парнишка. — На Неве только один город есть, мы в школе проходили.

— Только он по-другому называется, — не упустил возможности поддеть Сашку Женька. Тот только снисходительно улыбнулся:

— Я знаю, Петроград. Это его с началом германской войны переименовали, потому что Петербург означает "город Петра" по-немецки.

— Потом его ещё дважды переименовывали: в двадцать четвертом году — в Ленинград, а в девяносто первом — обратно в Санкт-Петербург, — сообщил Мирон.

— И у нас тоже два раза. Только второй раз — в девяносто втором. И второй раз официально приняли двойное название. Хочешь — называй Санкт-Петербург, хочешь — Ленинград. И так, и так — правильно.

— Интересно, а билеты куда продают? — спросил Нижниченко.

— А… — Женька совсем по-детски хлопнул губами. — Не знаю. Я там не был ни разу.

Возникла небольшая пауза, которую прервал Йеми.

— Это было просто великолепно, Балис, но не вздумай так играть, когда по близости будут бродячие жонглеры.

— Почему?

— Да потому что этого никто здесь не умеет. За тобой моментально выстроится очередь желающих изучить эту ольмарскую технику.

На последних словах кагманец скосил глаза в сторону благородного сета.

— А погнать их? — предложил Женька. Отчасти назло: раз уж считают они тут его злодеем, то будет им злодей…

— Действительно, повешу табличку: "Маэстро уроков не даёт", — пытаясь обратить всё в шутку, согласился Гаяускас.

— Это не сложно. Но весть о том, что появился человек, играющий на ценике, разнесется по всему полуострову быстрее, чем пройдут две осьмицы. Оно нам надо?

— А вот это уже серьезный вопрос. Возможно, это нам как раз пригодится, — Нижниченко глянул на кислое лицо Йеми и добавил. — Но, в любом случае, торопиться с созданием такой репутации не следует.

А потом, снова перейдя на русский, поинтересовался:

— Что, играть на этом действительно так сложно?

— Мирон, у меня четыре струны вместо шести. Две трети штатного состава. Никогда не пробовал играть на гитаре с двумя лопнувшими струнами?

— Да я вообще играть не умею. Правда, некто Паганини, помнится, сыграл на одной струне. Было такое?

— Было, хотя он играл на скрипке, а не на гитаре. Но Паганини был музыкантом, а не капитаном морской пехоты.

— Наверное, потому, что в его время морской пехоты не было.

— Если только…

— А если серьезно, то как же ты сыграл, без двух-то струн?

— Единственным возможным образом: настроил их, как четыре первых струны гитары.

— Всё-таки странно, почему никто из них до этого не догадался.

— А кто-нибудь из них нормальную шестиструнку в руках держал? Я не уверен. На Земле, между прочим, у гитары тоже сначала было меньше струн. Если я не ошибаюсь, шестую струну стали делать только в восемнадцатом веке.

— Даже так?

— Представь себе. А извлекать звуки ногтем стали и того позднее — в девятнадцатом. Так что, местных музыкантов мне действительно есть чему поучить. Кстати, ты понял, что такое "олинта"?

— Какой-то инструмент, на котором играют местные аристократы. А что?

— Не какой-то, а вихуэла. У меня есть четкая уверенность, что Йеми имел в виду именно её.

Женька не удержался, рассмеялся, уткнувшись лицом в ладони.