Другая Грань. Часть 2. Дети Вейтары (СИ) - Шепелев Алексей А. - Страница 53

Из дверей носовой каюты, позёвывая, вышел хмурый и взъерошенный Сашка. Подошёл к стоящему у борта морпеху и недовольно пробурчал:

— Что же Вы меня не разбудили?

— Рано ещё, сам же видел: все спят.

— А зарядка?

— А выходной?

— Выходной?! - недоуменно переспросил мальчишка.

Гаяускас ощутил досаду. Вот вам и пятёрка по истории. Цари, короли, родились, умерли, сражения, поражения… А вот то, что меньше ста лет назад крестьянские мальчишки слова «выходной» не знали — как-то и не думаем. Это в городах, у рабочих были выходные, а какой выходной может быть у крестьянина?

— День отдыха. Сегодня только любуемся морем и ничего не делаем.

— И в честь какого же праздника? — иронично поинтересовался Сашка.

— В честь моря. Знаешь, как долго я его не видел? Страшно подумать почти год.

Именно так. В сентябре девяносто первого капитана Гаяускаса отправили в отставку. В августе девяносто второго его из Приднестровья вышвырнуло на непонятную Дорогу… Ещё примерно месяц прошел в чужих мирах: сначала на Дороге, потом — на этой вот Вейтаре. Как раз и получается год.

— Море как море, — пожал плечами подросток.

— Да ты сколько раз море-то видел?

— А чего на него смотреть? Вот степи кубанские — это да… А море…

— Понятно, — подвёл итог Балис. — Имею дело с классическим сухопутчиком. Надо полагать, с кавалеристом.

— Точно, — азартно согласился парнишка, но тут же потух: — Только в ваше время кавалерии уже нет… И казаков нет…

— Кавалерии нет. А вот казаки — остались.

— Честно?

— Куда уж честнее. Если хочешь знать, в нашем с Серёжкой отряде пулемётчик был — казак. Занятный такой парень, всё роднёй своей хвалился. Пономаренки, Кириченки…

— Кириченки?! - вскинулся Сашка. — Он кубанский?

Балис отрицательно мотнул головой и старательно скопировал речь пулемётчика Дениса:

— Та нi. Зь Харькiвщины.

— А…

Сашка выглядел очень разочарованным.

— А это что он тебя так заинтересовал?

Мальчишка помедлил с ответом, а потом поднял голову и, глядя прямо в глаза Балису, произнёс:

— Моя настоящая фамилия — Кириченко.

— Вот тебе раз. А кто же тогда Волков?

— Тоже я. Это мне уже шкуровцы фамилию придумали. Вроде как общий сын Волчьей Сотни.

Парнишка слабо улыбнулся.

— Волков и Волков… Я привык. А как скажут Кириченко — я сразу хутор вспоминаю. Мамку и сестрёнок…

Губы у Саши дрогнули, и Гаяускас понял, что боевой разведчик готов расплакаться, как самый обычный мальчишка его возраста. И понять его было не сложно. Балис и сам при слове «Рита» испытывал такую запредельную тоску — хоть волком вой. Разве что нервы у капитана морской пехоты всё же покрепче, чем у подростка. Так ведь тоже — не железные.

Из каюты выбрался Женька, окинул окрестности раздражённым хмурым взглядом.

— Оклемался? — поинтересовался Балис.

Чуть было не сказал «ожил». Но после вчерашнего до Гаяускаса, наконец, дошло, что Женька — действительно мёртвый.

На корабль его и Анну-Селену пришлось вести за руку, хорошо хоть не на руках тащить. На причале ребят вдруг сковала странная слабость, они едва ноги переставляли. Неизвестно, что подумали капитан и команда, глядя, как детей буквально втаскивают на судно: Женьке помогал Балис, Анне-Селене — Мирон. Наромарт попросил сразу увести их в каюту, уложил в углу, но больше ничего сделать не мог, сказал, что надо ждать.

Смотреть на ребят было страшно: лица стали совсем бледными, вокруг глаз образовались тёмные круги, словно нарисованные углём. И — полная неподвижность. Это удивляло и пугало больше всего. Йеми не выдержал, ушёл на палубу и, к немалому удивлению команды, слонялся там до поздней ночи, категорически отказываясь вернуться внутрь. Отчаявшись пронять кагманца убеждениями, Мирон прибегнул к радикальному решению проблемы: угостил Йеми пивом с добавкой какой-то настойки из мешка Наромарта. После этого кагманец впал в прострацию и позволил увести себя в каюту.

А сегодня о вчерашнем приступе во внешнем виде Женьки ничего не напоминало. Бледен он был не больше чем обычно, двигался свободно и без видимого напряжения.

— Нам входить на корабль и сходить трудно, — пояснил он Балису. — А плавать — ничего. Только к борту лучше не подходить: от воды тянет… холодом…

— А я бы искупался, — неделикатно ответил Сашка. Сощурясь, посмотрел на восходящий из морской глади Ралиос, на безоблачное ярко-голубое небо и пояснил: — Жарко сегодня будет.

— Какие проблемы? Думаю, с капитаном договоримся, он против не будет.

— Это корабль надо останавливать…

— Зачем?

— Ну, — Сашка засмущался. — Я же корабль вплавь не догоню, правильно?

— Ничего. Спустим за борт канат, держись за него и плыви. А потом мы тебя на борт втянем.

Балис говорил серьёзным голосом и серьёзным видом. Понять, шутит он или действительно собирается буксировать мальчишку на канате, было невозможно.

У Женьки в голове забрезжили смутные воспоминания о книгах про пиратов.

— Ага, только сначала под килем протянем.

— Нет, — всё тем же тоном и с тем же видом ответил Гаяускас. — Под килем мы протягивать никого не станем.

— А что такое киль и как под ним протягивают? — заинтересовался Сашка. Но, получив от Балиса объяснение, казачонок как-то сразу утратил интерес к этой затее. А вот Женьке, наоборот, захотелось поподробнее выяснить устройство корабля.

— Балис Валдисович, а у нас в учебниках истории все древние корабли были нарисованы с вёслами. А этот — без. Неужели тут люди умнее, чем на Земле?

— Не думаю. Даже руля здесь пока не изобрели — пользуются румпелями.

— Чем?

Слово «румпель» Женьке в книгах попадалось, но вот выяснить его значение было как-то недосуг. Да и зачем? Чтобы получать удовольствие от книг Сабатини или Станюковича, совершенно не обязательно знать, как называется на судне каждая верёвка.

— Румпеля — это рулевые вёсла, — Балис кивнул на кормовую надстройку, где с каждого борта вниз за корму уходило по большому веслу, с которыми, под присмотром капитана Бастена, не без труда управлялись вахтенные рулевые. Да, румпель водить — не штурвал вращать.

— Но вот без вёсел они всё же обходятся, — упрямо повторил Женька.

— И на Земле тоже обходились. Подобные корабли на Земле назывались "дромоны".

Откровенно говоря, на картинки-реконструкции дромона судно не слишком походило. Чувствовалось, что в конструкции корпуса есть какие-то расхождения, но какие именно, морпех понять не мог. Главное, на картинки других типов судов оно походило ещё меньше. А раз так, то до простоты Балис решил пользоваться привычным термином. Тем более что на ответ мальчишке точное название судна никак не влияло: принцип оставался прежним.

— Основным движителем у такого корабля был парус. А вёсла — вспомогательным, если нужно было делать какие-нибудь сложные манёвры.

— Ну, и где здесь эти вспомогательные вёсла? — не сдавался подросток.

Балис снова кивнул в сторону кормы.

— Вон, вдоль бортов лежат.

Приглядевшись повнимательнее, Женька осознал правоту отставного капитана: вдоль бортов и вправду лежали несколько вёсел.

— А вот и отверстия в борту — для вёсел и для съёмных скамеек.

— Понятно, — признал своё поражение мальчишка. — А откуда Вы так хорошо устройство парусников знаете?

— Изучал немного.

В «Кировухе» по истории флота у курсанта Гаяускаса была твёрдая пятерка, но таких тонкостей будущим морпехам, разумеется, не преподавали. Их флотским-то офицерам, наверное, объясняли далеко не всем. Устройство парусников было одним из увлечений Балиса. Не то, чтобы он отдавал этому всё своё свободное время, но интересовался очень плотно. А уж Олимпийская регата восьмидесятого года в Таллине навсегда осталась в памяти, как одно из самых ярких воспоминаний юности.

— И знаете, как все эти паруса называются?

— Это не сложно. Самый большой называется просто прямой парус. Два маленьких треугольных паруса сверху над реем — лиселями. А тот, что укреплён под бушпритом — артемон.