Курортный роман - Радфорд Эмма - Страница 27

Но в случае с Мартином возникла не искра, а страшный, всепоглощающий пожар, обративший в пепел все ее принципы и мораль. Это какое-то наваждение под воздействием неведомых магических чар, которые, наверное, давно-давно так же околдовали и Одиссея и продержали в своем плену на острове в течение семи лет. У любви нет логики и рассудка, она проносится как вихрь, сметая все на своем пути.

Но даже не догадываясь ни о чем, какая-то сила удерживала ее от встречи с ним. Теперь все встало на свои места – она просто боялась собственных чувств, а еще больше узнать, что Мартин равнодушен к ней.

– Ну так что? – тихо спросил Мартин все с тем же отчуждением. – Я насчет Дэвида, – подсказал он, видя растерянность Николь, не сумевшей сразу уловить суть вопроса.

– Он… повел группу подростков в горы… Там и произошел несчастный случай… – Ей стоило неимоверных усилий продолжить. – Он упал и сильно расшибся…

Мартин подошел, взял ее за руку, и она почувствовала, как через его теплые пальцы от него потекла к ней живительная энергия, так необходимая ей сейчас.

– Вот почему, когда позвонили, я должна была уехать!

Слезы душили ее. Ей очень хотелось, чтобы он понял и прекратил эту пытку. Мартин сжал ее руку, давая понять, что дальнейшие объяснения излишни.

– Он… он умер за час до того, как я приехала в больницу. Мне даже не удалось попрощаться с ним и попросить у него прощения…

– Прощения… за что?

– За то, что не смогла полюбить его так, как он хотел. – Голос Николь стал совсем грустным. – Я тогда испугалась, что виновна в его смерти… что он сделал это умышленно.

Ну вот, теперь все позади… Первый раз за весь год она осмелилась высказать вслух свои самые страшные догадки.

И снова тишину ночи взорвало грязное ругательство Мартина. Он обнял ее за плечи и встряхнул.

– Нет, Николь! Ты не должна так думать! Разве не твои слова, что это был несчастный случай.

– Но он так меня любил!

Мартин помрачнел, его взгляд стал тяжелым и холодным.

– Это не любовь, а самое настоящее чувство собственничества, желание быть хозяином другого человека, безраздельно владеть им…

В его лице вдруг появилась какая-то задумчивая грусть и отрешенность.

– Именно так Калипсо вела себя с Одиссеем – как с заключенным.

А Мартин называл ее Калипсо. Вот, значит, как он расценивает их отношения? Заточение, из которого он стремится освободиться?

– Просто я хотела, чтобы Дэвид знал, что он не был мне безразличен. – Ведь по-своему она любила его, правда, не так, как Мартина, но все же очень дорожила им.

– Он знал! – Мартин взглянул ей в глаза и порывисто схватил ее за руки, будто пытаясь через прикосновение передать ей свою уверенность. – Он должен был знать…

– Да… должен был.

Николь почувствовала, как его решимость стала передаваться ей, согревая, ослабляя так долго мучившую ее боль, которая, как теперь она поняла, омрачала их отношения с Мартином, выставляя все перед ней в искаженном виде.

– А ты прав… его чувства нельзя назвать любовью…

Сейчас она уже без труда разобралась в этом, ибо теперь с легкостью отличала истинное чувство от мнимых иллюзий. Когда любовь поселяется в твоей душе, она, как воздух, переполняет тебя. Краски мира вокруг становятся светлей и радужней при одной только мысли, что на свете существует тот, единственный и неповторимый… И если по-настоящему любишь человека, а твои чувства не нашли взаимности, в тебе ни на секунду не возникнет эгоистического желания силой удерживать его. Ты пожелаешь ему счастья и отпустишь с миром. Вот это-то и не было дано Дэвиду. Кто знает, как еще обернется с Мартином, и вдруг ей самой придется пересиливать себя?

Николь никогда еще так остро физически не воспринимала присутствия Мартина, как в этот момент. Вот он стоит перед ней, такой высокий, сильный; их лица настолько рядом, что едва не соприкасаются. На нее вдруг нахлынул необычайный прилив нежности, отчего ей даже сделалось страшно. Нет, эта неизвестность убивает меня, дальше так невозможно, подумала она.

– Мартин, а ты любил когда-нибудь? – неожиданно спросила она.

Он запрокинул голову и уставился в небо, усеянное звездами.

– Любил? – эхом отозвался он, словно впервые услышал это слово. – Что ты спрашиваешь. Откуда мне знать, что это такое? Пустая фантазия… иллюзия, выдуманная человеком… – Мартин покачал головой, потом потряс для верности и отвернулся. – Не знаю… – как-то странно задумчиво продолжил он.

Казалось, сердце у Николь упало в пятки. Ведь она дала ему шанс, сделала все, чтобы помочь ему хоть немного открыться, сказать о своих чувствах, если они, конечно, есть. Если бы у нее появилась такая возможность, она бы уж точно не отступилась и искренне призналась в любви к нему. Очевидно, Мартину нечего сказать.

Но неужели ей недостаточно того, что уже было сказано? Неужели не ясно, что она ему безразлична и может довольствоваться только его сексуальным влечением к ней, которого он не скрывал и не скрывает? Может, когда-нибудь это и перерастет в нечто большее. Надо же быть полной дурой, чтобы тешить себя слепой надеждой! Столько вопросов, и ни на один не нашлось ответа. Единственное, в чем она была уверена, так это в том, что не вынесет разлуки с ним, и поэтому решила любыми путями удержать Мартина и, как нищий радуется объедкам с барского стола, принять даже то малое, пусть самое унизительное, что он сможет предложить.

– Мартин…

Николь взяла его за руку. Она почувствовала тепло его тела, силу мышц, и по ней пробежала трепетная дрожь, а сердце сильно забилось. И вдруг он обернулся… то был не Мартин, а… В неоновом свете луны его совершенно чужое неживое лицо напоминало изваяние из камня.

– Я благодарна тебе… – От неожиданности у нее пересохло в горле, и ей трудно стало говорить.

– Очень рад, что вовремя подвернулся тебе. – Из его уст эти слова, лишенные каких-либо эмоций, прозвучали как заученный урок. – Ты запуталась в своих чувствах и не могла одна разорвать этот клубок.

И это все? Неужели он действительно считает, что она всего-навсего использовала его, чтобы отвлечься и сбросить с себя лишнее напряжение, вызванное трагическими для нее событиями? Боже, нестерпимо больно видеть, как он с каждой минутой все больше отдаляется!

– Мартин! – едва слышно сказала Николь и, обняв его за талию, прижалась к нему. – Ну не надо так, я на самом деле благодарна тебе… я… – Внезапно весь поток чувств и эмоций, так долго бурливший у нее внутри, выплеснулся наружу. – Поцелуй меня! – полукапризным тоном выпалила она, уже совершенно не заботясь о последствиях.

На какой-то момент ей показалось, что Мартин или не услышал, или сделал вид, что не понял ее просьбы, и вдруг… его словно охватил тот же шквал эмоций. Он стремительно обнял Николь и жадно поцеловал. Его порыв был каким-то сверходержимым и больше походил на штурм, и ее пронзила мысль отчаяния, что Мартин таким образом прощается с ней. Однако через секунду он снова прикоснулся к ней губами, но уже иначе – с прежней нежностью и присущей ему чувственностью, вызвав в ней живительное, радостное ликование, от которого у нее голова пошла кругом и звезды на небе поплыли в хороводе.

Умиротворенная, Николь глубоко вздохнула и еще плотней прижалась к нему. Лаская его шею, спину, плечи, она как бы вбирала его тепло, согреваясь и оттаивая. И истома, сладостная истома, пришла на смену недавним тревогам и разочарованиям, направила все помыслы и желания лишь в одно русло – губительное, всеразрушающее желание близости.

– Мартин! – томно, чуть слышно прошептала она, переводя дыхание, оторвавшись от губ любимого. – Ты не представляешь, как я хочу тебя, как я…

Но не успела она закончить фразу «…люблю тебя», Мартин отшатнулся и опять отвернулся. У Николь замерло сердце, когда он снял с себя ее руки и оттолкнул.

– Нет! – прорычал он, тяжело дыша.

– Нет?! – Николь не поверила своим ушам. – Но, Мартин…

Она в исступлении бросилась ему на шею для поцелуя, но Мартин увернулся, и она, промахнувшись, уткнулась ему в щеку. Ее сердце разрывалось.