Другие правила - Большаков Валерий Петрович - Страница 85

– Щас, щас… – заторопился Эдик. – Подрежу…

– Как п-приваренная!

– Лопату сломаешь!

– Да сейчас… Пошла! Хватай снизу!

– Щас, перехвачусь…

– Ровнее ставь… Во!

Еще час работы – и на санях вырос целый штабель ледяных брусьев.

– Хватит, – решил Эдик, – а то не утащим.

Повесив лазер на спину, он впрягся, подождал «пристяжных», и под натужное кленинское «Вот мчится тройка удалая…» волокуша стронулась с места.

У пеленгатора на Свартбаккен уже никого не было видно, а на верху башенки разгорался и затухал гранатовый маячок. «Пошел пеленг!»

Тщательно сметя снег с ребристых подошв, Кленин откинул заслонку рядом с люком и «позвонил».

– Все спокойней будет, – сказал он, кивая шлемом на пеленгатор. – Не с Марса, так с Цереры-Главной… прилетят. Сигнал слабый, конечно…

– Но лучше, чем вообще ничего! – заступился профессор.

– Нуда… Да что они там, заснули, что ли?! – Кленин стал давить кнопку, ожидая, когда дрогнет борт и люк откроется, выпуская клуб ледяных кристалликов, но так и не дождался. Эдик ощутил подступающий страх.

– Тут что-то не то… – озабоченно произнес Мохов. – А ну, давай через грузовой!

Они сдвинули широкую пластметалловую штору, покрывающую люк третьей грузовой камеры, и вошли.

– Тут где-то аварийный вход должен быть… – сказал профессор, заглядывая меж пустых стеллажей. – Идите сюда!

Эдик одним прыжком оказался в закутке за разобранными сектейнерами. Мохов возился около маленького круглого люка.

– А ну-ка, вы попробуйте. Наверное, прикипел в вакууме…

Эдик взялся за штурвальчик и напряг мышцы. Кажется, пошло… Пошло! Раскрутив штурвал, он открыл залипшую дверцу и протиснулся в крошечный кессон. А уж как они умудрились залезть туда втроем – история умалчивает.

Страшась встречи с бедой, но и торопя события, Эдик открыл внутренний люк и пропихнулся в коридор. Это должно было быть коридором. Стояла полутьма, слабые пятна света пробивались сквозь колеблемую завесу, черной тучей заволокшую и пол, и потолок, и стены. Походя на дым, она не была дымом – уж слишком плотными, ощутимо весомыми казались завихрения тучи. Она шевелилась как живая, перетекала снизу вверх и сверху вниз косматыми роями, по ним сновали синие иголочки разрядов, словно пытаясь сшить разрывы. Туча вспухала и опадала, бугрилась и дырявилась, открывая засиженные стены. И все это в полной тишине, будто за толстым стеклом.

– Межзвездный планктон… – бормотал Мохов. – Вакуумные организмы… Да они же сожрали весь воздух!

Профессор ринулся к ближайшей каюте, затарабанил по двери – ответный стук отдался в ладонь. Мохов даже придержал створку, испугавшись, что ее откроют.

– Живые! – облегченно сказал он.

Кленин с чувством выматерился.

– Это небелковая жизнь, – говорил профессор, проталкиваясь сквозь живую тучу. – Мы исследовали скопления спор возле колец Сатурна… Их туда солнечным ветром относит…

– Короче, Склифософский, – оборвал его Кленин, – скажи лучше, чем эту дрянь вывести?

– Водой! – с готовностью ответил Мохов. – Вода для этих неорганических существ – чистый яд.

– На камбуз! – скомандовал Эдик.

От кастрюль и ковшиков отказались сразу – в безвоздушье вода моментально выкипит и толку не будет. Кардинальных решений, то есть быстрых и эффективных, было два – парогенератор и опрыскиватели, которыми пользовались в оранжерее. Эдик порадовался, что не оставил их, а притащил в обитаемые отсеки, памятуя, что в хозяйстве все пригодится. Пригодилось!

Мохова оставили на камбузе мастерить электрокотел, а капитан с карго-мастером вооружились оранжерейными влагораспылителями и двинулись в бой. Закачав из крана «холодный кипяток», они опробовали свое оружие. Водяная пыль разила межзвездный планктон наповал, прорежая его и сея тончайшую коричневую пыль. Туча заволновалась, завертелась черной метелью, то сбиваясь в кучные скопления, то просыпаясь сажей.

Эдик с Клениным прошли пол-отсека, заправились водой и снова окунулись в угольную муть.

– А ну-ка, мне дайте!

Мохов, держа в руках парящий агрегат, помесь пылесоса с чаеваркой, открыл вентиль. Тугой белый пар забил, перемешиваясь с черными клубами, в бурый туман. Посыпалась коричневая пыль, слипаясь в комки и тут же сублимируясь. Сапоги скользили по бурой парящей жижице.

Минул еще час, прежде чем «биозачистка» перешла во влажную уборку. Эдик, Мохов и Кленин, все еще в скафандрах, соскребали коричневую грязь. Подтирали влажной, стремительно сохнувшей тряпкой, сносили дохлый вакуумпланктон в герметичный контейнер для образцов, обильно потели, сильно пыхтели, крепко ругались. И беспрерывно тревожились – все ли укрылись в каютах? Хватило ли кислорода в аварийных комплектах? Неизвестность мучила. Эдику хотелось постучать в Ксенину каюту, но как убедиться, что тебе ответила именно Настя?

Полуживые от усталости «водовозы» разогнулись у кессона. Коридорный отсек сиял.

– Откры… вайте… воздух… – сказал Мохов, отпыхиваясь. – А я… пока… вынесу это…

Эдик помог ему занести нетяжелый, но громоздкий контейнер с «этим» в кессон, закрыл за профессором дверь и поскакал за Клениным. Карго-мастер уже запустил циркуляционную систему – на ситечках климатизаторов затрепетали наклеенные полоски пленки. Эдик подключил оба регенератора и открыл подачу кислорода. Давление стало подниматься – ноль и один, ноль и две, ноль и три… С ума сойти, до чего же медленно! С превеликим трудом стреножив свое нетерпение, Эдик подошел к дверям каюты, где жили Ксения и его Настя. Ноль и шесть, ноль и семь… Он раскрыл бронекостюм и выбрался из него. Потному телу стало зябко. Ноль и восемь, ноль и девять… Можно. Перестав дышать, Эдик постучал.

– Настя! – Голос его сорвался. – Ты здесь?! Ксень, Настя у тебя?!

Двери зашипели, уравнивая давление, и разъехались. Через комингс перепрыгнула Настя. Она ревела, срывая с себя мягкую кислородную маску. Эдик схватил девушку и крепко обнял, отрывая от пола. Настя поджала ноги. Она всхлипывала, судорожно вздыхала и терлась носом о его плечо с погоном инспектора СОП.

Какая эта жизнь странная, думал Эдик. Две недели назад он даже не подозревал о существовании Анастасии Селезневой, сервис-инженерини с БОП. А теперь она ему стала родной… И это ощущение сильнее всякого биологического родства, прочнее его, ибо происходит от любви, а не силою невольного сожития.

Щелкали фиксаторы дверей. Голос к голосу прибавлял нервической радости и шуму, который есть выражение жизни.

– Ленка, выходи! Все кончилось!

– Слава богу! Я так боялась!

– Мари! Мари!

– Капитан! Что бы мы без вас делали! Ума не приложу!

– Мари… Мари…

– Какой-то кошмар, честное слово!

– Жизнь дается дважды, это точно!

– Трижды, Вальтер, трижды!

– Мари, я уже бояться начал…

Запел сигнал.

– Я открою! – заспешил Кленин.

Эдик кивнул и поцеловал пушистые Настины волосы. Они пахли по-детски, мылом «Земляничным»… Внезапно шум стих. Эдик обернулся. В дверях стоял рослый, сухощавый человек с твердостью в лице и резко-синими глазами. Из-под шейного выреза скафандра проглядывала черная форма евразийского космофлота, с серебром на погонах, нашивках и магнитных застежках. Из-за плеча офицера КФ светился Мохов. Кленин почему-то стоял навытяжку, по стойке «смирно».

– За нами… – выдохнул Мохов, набрал воздуху и договорил: – Прилетели!

– Флагман Славин, – представился офицер в черном. – Честь имею.

С праздника Эдику удалось сбежать. Конечно же, сначала он станцевал с Настей и не смог отказать Ксении, а уж потом, когда проводил обеих девушек и посадил на борт продовольственного танкера, присланного с Цереры-Главной, улизнул. Было много слез, и поцелуев, и клятв, и просьб… Трудно ему пришлось. Настя не хотела улетать без него, а он не мог улететь, потому что… Потому что это будет выглядеть дезертирством. Он решил выжить? Было такое. И он выжил. Пришла пора готовить абордажные крючья, точить палаши и разжигать фитили… Робинзонада кончилась, начиналась война. Пусть только она будет недолгой… А флагман дает «добро».