Ленинградский дневник - Берггольц Ольга Федоровна - Страница 25

25

«Ленинград – Сталинград – Волго-Дон…»

Ленинград – Сталинград – Волго-Дон…Незабвенные дни февраля…Вот последний души перегон,вновь открытая мной земля.Нет, не так! Не земля, а судьба.Не моя, а всего поколенья:нарастающая борьба,восходящее вдохновенье.Всё, что думалось, чем жилось,всё, что надо еще найти, –точно в огненный жгут сплелосьв этом новом моем пути.Снег блокадный и снег степной,сталинградский бессмертный снег;весь в движении облик земнойи творец его – человек…Пусть, грубы и жестки, словаточно сваи причалов стоят, –лишь бы только на них, жива,опиралась правда твоя…1952

Побратимы

Михаилу Светлову

Мы шли Сталинградом, была тишина,был вечер, был воздух морозный кристален.Высоко крещенская стыла лунанад стрелами строек, над щебнем развалин.Мы шли по каленой гвардейской земле,по набережной, озаренной луною,когда перед нами в серебряной мгле,чернея, возник монумент Хользунова.Так вот он, земляк сталинградцев, стоит,участник воздушных боев за Мадрид…И вспомнилась песня как будто б о нем,о хлопце, солдате гражданской войны,о хлопце, под белогвардейским огнеммечтавшем о счастье далекой страны.Он пел, озираяродные края:«Гренада, Гренада,Гренада моя!..»Но только, наверно, ошибся поэт:тот хлопец – он белыми не был убит.Прошло девятнадцать немыслимых лет –он все-таки дрался за город Мадрид.И вот он – стоит к Сталинграду лицоми смотрит, бессмертный,сквозь годы,сквозь буритуда, где на площади Павших Борцовиспанец лежит – лейтенант Ибаррури.Пасионарии сын и солдат,он в сорок втором защищал Сталинград,он пел, умираяза эти края:«Россия, Россия,Россия моя…»И смотрят друг другу в лицо – на века –два побратима, два земляка.1952

В ложе Цимлянского моря

Как здесь прекрасно,на морском просторе,на новом, осиянном берегу.Но я видала всё, что скрыло море,я в недрах сердца это сберегу.В тех молчаливыхглубочайших недрах,где уголь превращается в алмаз,которыми владееттолько щедрый…А щедрых много на земле у нас.Этот лес посажен был при нас –младшим в нем не больше двадцати.Но зимой пришел сюда приказ:«Море будет здесь. Леса – снести.Морю надо приготовить ложе,ровное, расчищенное дно.Те стволы, что крепче и моложе,высадить на берег, над волной.Те, которые не вынуть с комом, –вырубить и выкорчевать пни.Строится над морем дом за домом,много тесу требуют они.Чтобы делу не было угрозы(море начинало подходить),вам, директору лесопромхоза,рубкой самому руководить.Ложе расчищать и днем и ночью.Сучья и кустарник – жечь на дне.Море наступает, море хочетк горизонту подойти к весне».У директора лесопромхозаслез не навернулось: он солдат.Есть приказ – так уж какие слезы.Цель ясна: вперед, а не назад.Он сказал, топор приподнимая,тихо, но слыхали и вдали:«Я его сажал, я лучше знаю,где ему расти… А ну, пошли!»Он рубил, лицо его краснело,таял на щекахколючий снег,легким пламенем душа горела –очень много думал человек.Думал он:«А лес мой был веселым…Дружно, буйно зеленел весной.Трудно будет первым новоселам,высаженным прямо над волной…Был я сам на двадцать лет моложе,вместе с этим лесом жил и рос…Нет! Я счастлив, что морское ложетоже мне готовить привелось».Он взглянул –костры пылали в ложе,люди возле грелись на ходу.Что-то было в тех кострах похожена костры в семнадцатом годув Питере, где он красногвардейцемгрелся, утирая снег с лица,и штыки отсвечивали, рдеясь,перед штурмом Зимнего дворца.Нынче в ночь,по-новому тверда,мир преображалавласть труда.1952

Балка Солянка

1…А балку недаром Солянкой назвали.Здесь речка когда-то жила, хорошея.Жила, но исчезла: ее затерзаликолючие, мглистые суховеи.И почва соленою стала навечно,как будто б насквозь пропиталась слезами,горючей печалью исчезнувшей речки,бегущей, быть может, чужими краями.А может быть, люди в слезах горевалио светлой, о доброй, несущей прохладу,над высохшим руслом ее вспоминали,простую, бесценную давнюю радость.И люди нашли и вернули беглянку…И мне ли не помнить сверкающий полдень,когда в омертвелую балку Солянкуиз камеры шлюза рванулися волны.И пахло горячей полынью. И млелипросторы в стеклянном струящемся зное,и жаворонки исступленно звенелив дуге небосвода над бурой волною.Река возвращалась сюда не такою,какою отсюда давно уходила:со всею столетьями зревшей тоскою,достигшей бесстрашья и творческой силы.Вначале она узнавала. Вначалевсё трогала волнами, точно руками:«Здесь дикие лебеди в полночь кричали…»«Здесь был острогрудый, неласковый камень…»«Здесь будут затоны, ракиты, полянки».«Здесь луг, домоткаными травами устлан…»О, как не терпелося речке Солянкеобжить, обновить незабытое русло!И, властно смывая коросту из солии жаворонков неостывшие гнезда,река разливалась всё шире, всё боле,уже колыхала тяжелые звезды,сносила угрюмых поселков останки,врывалась в пруды молодого селенья……Прости, что я плачу над речкой Солянкой,предчувствуя день своего возвращенья…2Мы шли вдоль речки,а она рождаласьпри всех, в степи полынно-голубой.В какой-то выбоинке задержалась,кружилась там, играла и дрожала,потом опередила нас с тобой.И к Волге, вдаль пошла нетерпеливо,валы росли, вздымая гребешок,и кто-то мне сказал, как я – счастливый:«Ну, дай же руку! Видишь – хорошо…»Да, так хотелось, видя эту реку,рожденную людьми, в степи, в песке,идти за нейи руку человека,хоть незнакомого, – держать в руке.1952