Огонь подобный солнцу - Бонд (1) Майкл - Страница 64

Гостиница «Жан Мермоз» казалась неприметной даже в этом квартале. Вдоль узкой проезжей части теснились магазины одежды, ресторанчики и недорогие отели. Из окна их номера в гостинице был виден причудливый облезлый балкон, на котором играли дети.

– Крась свои волосы в черный цвет и отращивай усы, – сказала она ему, – мы подберем тебе голубой свитер и кожаную куртку. Ты сойдешь за ливанца. – Она звякнула ключом. – Я скоро вернусь.

– Куда ты?

– Принимать новый образ.

– Может, мне стоит пойти посмотреть, кому ты будешь звонить? – Он смотрел на необыкновенный разрез ее глаз. «Но меня все это уже не волнует».

– Ты же умер, – усмехнулась она. – Я перевоплотила тебя.

– Мне не совсем понятно зачем?

– Мне тоже. – Она поцеловала его и порылась в своем кошельке. – Здесь двести франков на случай, если я вдруг исчезну. А пока поспи.

Когда она вернулась, он не узнал ее и в испуге вскочил с кровати. У нее были черные короткие волосы, лицо приобрело евразийский оттенок и казалось круглее. Под черными бровями ее глаза были орехового цвета. Губы – широко накрашены ярко-красной помадой; на ней был массивный черный свитер, бежевые свободные брюки и поношенные туфли с пряжками. Она показала ему мятый бумажный пакет. «Походила по комиссионкам». В пакете оказались сандалии, голубой свитер, безвкусный амулет под золото, японские хромированные <часы с браслетом. На дне лежало что-то маленькое и пушистое.

– Твои усы, пока не отрастут настоящие. Давай-ка займемся твоими волосами. – Она остригла ему завитые в Экс-ан-Провансе кудри и начала намазывать то, что осталось, черной краской.

– Я стал похож на того корсиканца, который меня продал.

– У него не было выбора.

– Расскажи мне об этом.

– Брей бороду через день. – Она закончила втирать краску и сунула в нагрудный карман его куртки пачку сигарет «Голуаз». – Не вынимай сигарету изо рта. Да, решительно, ты выглядишь ужасно. – Ее голос приобрел грубый арабский акцент. – Говори по-французски отрывисто, вот так. – Она протянула ему дешевые темные очки. – Надевай их, когда будешь выходить на улицу.

– Господи, я почти наполовину ослеп. Что ты сделала со своими глазами?

– Это цветные контактные линзы, они у меня уже давно, но я никогда ими не пользовалась. Мы и тебе тоже подберем.

– Я уже и так хорош.

– Я хочу, чтобы мы остались в живых. – Она стащила через голову свой массивный свитер и скинула брюки. У нее было стройное длинное тело. – И я хочу лежать рядом с тобой, вдыхать тебя, целовать. Я чуть не умерла без этого.

– Я, в общем-то, тоже.

– Не ехидничай, милый. Я готова умереть за тебя.

– Чушь.

– Люби меня.

– Не выйдет. – Он отвернулся. – Меня это ни в малейшей степени не интересует.

– Из-за того, что тебя били?

– И били, и пинали, и травили. Но прежде всего из-за того, что твои дружки убили Марию, а я и сейчас помню ее, и мне никто больше не нужен.

– А меня ты не помнишь?

– Ты – воплощение зла в моем понимании.

– Но я люблю тебя! Когда ты только прикасаешься ко мне рукой, я схожу с ума. У нас так мало времени, милый.

– Может, они не найдут нас.

– Найдут, я их знаю. Но, даже если и не найдут, ничего не изменится.

Под вечер он проснулся под шум машин, доносившийся с улицы Мермоз. Она сидела на стуле с драной лиловой обшивкой и читала «Le Monde».

– Мне это так знакомо. – Во рту было ужасно неприятно.

– Что именно?

– Сплю в чужой кровати, побитый и изможденный, а ты сидишь рядом. Где же это было – в Афинах? И в Марселе тоже? Нет, там была Мария. – Мысль о Марии болью отозвалась в нем, и он молча лежал, ожидая, пока это пройдет. «Такое впечатление, что всегда, как только мне становится лучше, я встаю и опять лезу в драку; а затем вдруг опять отлеживаюсь здесь, зализывая раны и собирая силы для следующей схватки».

– Самое удивительное, что ты еще жив. И что ты преодолел.

– Преодолел что?

– Неустанные попытки разведок нескольких стран стереть тебя в порошок.

– Каких еще стран, кроме США?

– Западной Германии, Турции, Франции, Испании, Марокко – об этих пяти я знаю точно.

– Какого черта им надо?

– Ты террорист, дорогой мой, закоренелый убийца. Все разведки мира сплачиваются против таких, как ты; они считают, что только им дано исключительное право заниматься терроризмом, они не терпят конкуренции.

– Так почему же они не убили меня в Ноенвеге?

– Ты им нужен, милый, чтобы выследить Пола.

– Раздражает меня это слово «милый».

– Ты бы предпочел, чтобы я называла тебя «хрен собачий»? Потому что ты и есть то самое.

– Прекрасно. – Он сел и провел языком по налету на зубах. – Запекшаяся кровь, блевотина – все налипло на зубы.

– Прелесть. А ты не думал о том, чтобы их почистить? Или же ты намеренно это не делаешь, чтобы напомнить мне, через что ты прошел?

Он улыбнулся.

– Сейчас я думаю о том, как бы отделаться от тебя.

– От меня отделаться просто. Стоит только выйти в эту Дверь. Мне гораздо безопаснее без тебя.

– Тогда почему бы тебе не уйти?

– Уйду, если ты не перестанешь обвинять меня в своих бедах и несчастьях. – Она села на кровать рядом с ним. – Ты прошел через ад, и это ужасно, но не я в этом виновата. На Крите я пыталась спасти тебя от этого. Мне не удалось, но я пыталась. Теперь я подписала свой собственный смертный приговор – не смей смеяться надо мной! – вытащив тебя из Ноенвега; поэтому я не собираюсь выслушивать твои пустые упреки великомученика о том, как тяжек твой крест. Это твой крест, вот и неси его.

Он свесил ноги с кровати и сидел почесываясь.

– С радостью.

Она присела перед ним на корточки и впилась пальцами в его ляжки.

– Не выпендривайся! Наше положение ужасно! Неужели ты не видишь этого?

Он встал, растирая руками грудь. «Такое ощущение, будто я упал в шахту лифта. Боже, как она отвратительна. Ненавижу ее. Ненавижу их всех».

– Чтоб ты провалилась, сука, – выругался Коэн.

Она взъерошила ему волосы.

– Что меня покоряет в тебе, это – романтика. Хрен собачий и сука – мы хорошо поладим вместе.

Он раздраженно похромал к окну.

– Что я ни говорю, ты все переиначиваешь.

Свернув «Le Monde», она нарочито громко шлепнула газетой по тумбочке.

– Давай поедим. И поговорим.

Взяв джинсы со спинки кровати, он осторожно просунул в них одну ногу. Затем, сев на кровать, – другую.

– Можно задать тебе один вопрос? – улыбнулась она.

– Можешь не получить на него ответа.

– Почему ты никогда не носишь трусов?

– У меня не было ни одних с 1969 года. От них яйца перегреваются и погибают все эти маленькие живчики.

– А сейчас-то они тебе зачем, эти маленькие живчики?

– Способствуют поддержанию боевого духа у всех, кому меньше сорока. Помогают держать хвост морковкой. Вселяют чувство оптимизма, подкрепляют corpus delicti. – Поморщившись, он натянул джинсы. – У меня такое чувство, будто я собрал в себе физическую боль всех когда-либо игравших полузащитников.

Она поцеловала его.

– Я так люблю тебя, когда ты хоть немножечко становишься самим собой.

– Все время, что ты меня знаешь, с того самого дня на Кали Гандаки, я был дикарем, незнакомцем, сам не свой. – Он влез в рубашку, застегнул и, заправив ее в штаны, щелкнул пряжкой. – Теперь эти проклятые ботинки. – Он попытался нагнуться. – Ты не завяжешь мне их? Руки не слушаются – не могу завязать шнурки.

Присев, она завязала их.

– Это, возможно, из-за тока – было пыткой наблюдать и притворяться, что я с ними, понимая, что тебе конец, если я сорвусь прежде, чем мне удастся тебя освободить. – Она помогла ему подняться. – Но все будет хорошо, и мы куда-нибудь исчезнем, как только встретимся с Полом.

Стоя уже у двери, он обернулся.

– А кто говорил о Поле?

– Ты. Ты должен с ним встретиться в Колорадо через неделю. Я уже прикинула, как мы полетим из Мадрида в Буэнос-Айрес, затем в Мехико и оттуда – на машине. Но мы должны уехать завтра.