Пирамида - Бондаренко Борис - Страница 74

Он действительно ничего не понимал — ни своего отношения к Асе, ни, в еще большей степени, ее отношения к нему. Было лишь ясное ощущение того, что что-то изменилось. И теперь Дмитрий уже почти со страхом ждал ее приезда и думал иногда: лучше, если бы она сейчас не приезжала…

А в группе работа шла полным ходом. Дмитрий почти не принимал в ней участия. Его просто информировали о том, что сделано. Оставалось совсем немного, и теперь Дмитрия пугало уже другое — что дальше? Закончат обработку результатов, ну, еще на месяц разъедутся в отпуск, а потом? Он — руководитель группы, и в первую очередь ему придется решать, над чем работать дальше. А что он может им предложить? Одну из своих бредовых идей? Сообщить, например, что вся, или почти вся, ныне существующая теория элементарных частиц представляется ему в корне неверной и надо искать какие-то другие пути? То-то физиономии у них будут. Или предложить одну из тех куцых побочных идеек, которые в изобилии появляются во всякой значительной работе? Но это же только отходы, и уж он-то сам в любом случае заниматься этим не станет…

60

В начале июня пришел к нему Мелентьев и сказал:

— Разговор есть, Кайданов.

— Садись.

Мелентьев сел, вытащил бумагу, медленными движениями развернул ее и положил на стол:

— Вот, читай.

Это было заявление об уходе.

Дмитрий несколько секунд молча разглядывал его.

— Самое сложное в обработке я сделал, — сказал Мелентьев. — С остальным Ольф справится.

Дмитрий, не поднимая на него глаз, кивнул, написал внизу «не возражаю», поставил число, подпись и только тогда спросил:

— Куда думаешь идти?

— Еще не знаю, — сказал Мелентьев, внимательно разглядывая его. — Наверно, в Москву вернусь… А ты, я гляжу, не очень-то удивлен.

— Нет.

Мелентьев усмехнулся.

— Считаешь, что так все и должно было кончиться?

— Вероятно.

— Вон как… — Мелентьев покрутил головой и полез за сигаретами. — Это почему же, если не секрет?

Дмитрий промолчал, устало подпер рукой тяжелую голову.

— И давно ты так думаешь? — продолжал допытываться Мелентьев. — Не с первого же дня?

— Какая разница?

— Ну все-таки… Плохо ли, хорошо ли, а почти три года вместе отработали. Это же все-таки срок, и немалый. Что молчишь?

— А что говорить?

— Или — неподходящее время для разговора я выбрал?

— Пожалуй.

Мелентьев помолчал и жестко сказал:

— Может, и так, но когда-то мы еще увидимся… Хочется мне напоследок кое-что сказать тебе.

— Говори.

— Жаль, разговор в одни ворота будет… Ну, да ладно, и то хлеб. Так вот, Кайданов, если ты считаешь, что я ухожу потому, что в наших с тобой стычках твою правоту признал, то — ошибаешься.

— Ничего я не считаю, — Дмитрий поморщился.

— Да? Уже хорошо, хоть и не совсем верится. Ладно, спишем это и на мою мнительность. Так вот, правоты за тобой признать не могу по одной причине — нет ее у тебя. Пока, по видимости, последнее слово за тобой осталось, но это только видимость. Рано или поздно и ты придешь к тому же, что и я, или застрянешь где-то в середнячках, хотя, возможно, я не совсем понимаю тебя, и все твое благодушие и так называемая доброта — тоже одна только видимость.

Мелентьев помолчал, видимо ожидая возражений. Но Дмитрий коротко сказал:

— Я слушаю.

— Слушать-то слушаешь… Тебе что, совсем неинтересно, что я говорю?

— Откровенно говоря, не очень.

— Да? Ну, я все-таки скажу. Видишь ли, я вовсе не против доброты как таковой. Я и сам не считаю себя злым. Одного только понять не могу: когда эта доброта расползается сопливой лужей и мажет все, что ни попадется. Когда доброта превращается в бесхарактерность, в безволие — а случается это сплошь и рядом, — это уже бедствие. На этом-то мы с тобой и разошлись.

— Разве?

— Ну а на чем же? Все твои выкрутасы с Шумиловым, с этими зелеными новичками — что же это, по-твоему? Или ты думаешь, что теперь я иначе смотрю на все? Ошибаешься. Я уже сказал, что твоей правоты в наших спорах с тобой не признаю. Правда, ты оказался не таким уж простым, как мне показалось сначала. Потому-то я и затеял этот разговор, что всего не понимаю в тебе.

— Чего именно не понимаешь? — вяло спросил Дмитрий.

— Да как-то нелогично действуешь ты… Сначала я думал, что вся эта возня с пацанами — от твоей слабости. Решил, что тебе захотелось на всякий случай популярность себе завоевать, так сказать, тылы обеспечить, чтобы дальше легче жилось. Ну а мне не нужно это, я никогда ни под кого не подлаживался. Я привык во всем на себя полагаться, и что твой либерализм мне не по вкусу пришелся — естественно. Я принимаю за аксиому, что люди делятся на умных и глупых, сильных и слабых, на талантливых и бездарных. Так было всегда, так есть и так будет. Это — биология, и никуда от нее не денешься. И каждый должен знать свое место и свои возможности. Нельзя допускать, чтобы глупые, слабые и бездарные пудовыми гирями висели на ногах умных, талантливых и сильных. Пользы от этого никому, в том числе и слабым, а вред — огромный. По-моему, это достаточно очевидно, Америки я не открыл.

— Да, тезисы не из свеженьких, — согласился Дмитрий.

— Надеюсь, обзывать меня ницшеанцем и суперменом ты не станешь? — с иронией осведомился Мелентьев.

— Да нет, зачем же…

— Уже хорошо. Так, как думаю я, думают многие, но высказываться не решаются, потому что это считается неприличным. И действовать в соответствии с этими принципами тоже отваживается далеко не каждый. Ну а я вот — не боюсь.

— Потому что ты сильный, умный и талантливый, — без всякого выражения сказал Дмитрий.

— Да, — серьезно сказал Мелентьев. — И я не хочу, свои силы и талант тратить на пустяки. И уверен, что и ты не хочешь, — потому что и ты из той же породы. И ты меня не убедишь, что тебе приятно расходовать себя по мелочам.

Дмитрий покачал головой:

— Не собираюсь ни в чем убеждать тебя.

— А вот мне кое в чем хотелось бы тебя переубедить.

— Это в чем же?

— Ты — большой корабль, а плаваешь пока мелко. Вернее, не так глубоко, как мог бы. Сначала я думал, что все это из-за твоей мягкотелости, из нежелания трепать себе нервы, из-за стремления угодить и нашим и вашим. Но твое поведение во время эксперимента, откровенно говоря, удивило меня.

— Почему?

— Ты ведь очень многим рисковал. Вся твоя карьера могла к черту полететь. Чтобы решиться на такой риск, сила нужна немалая. Я попытался поставить себя на твое место и подумал: а я решился бы на это? Пожалуй, что и нет… Даже наверняка не решился бы, — признался Мелентьев. — И вот этакое… логическое несоответствие и удивляет меня в тебе.

— А может, дело тут не в логике? — усмехнулся Дмитрий.

— В чем тогда?

— Ты хочешь, чтобы я тебе объяснил?

— Да не мешало бы.

Дмитрий помолчал и вздохнул:

— Эх, Валерка, человек ты… Ничего я тебе не стану объяснять. Не сумею, да и вряд ли ты поймешь.

— Вон как…

— Это не в обиду тебе сказано… Просто мы люди разных миров. Ты моего мира не приемлешь, я — твоего, и объясниться нам трудно.

— А ты попробуй, — прищурился Мелентьев.

— Да что пробовать… Жалко мне тебя.

— Жа-алко? — с нескрываемым удивлением протянул Мелентьев, — Вот дожил… Впервые слышу такое.

— И плохо, что никому не приходило в голову пожалеть тебя, посочувствовать.

— А мне это и не нужно.

— А что же тебе нужно?

— Многое. И прежде всего — чтобы мне не мешали работать, дали возможность полностью проявить себя. Я думаю, что способен на многое… И многое сделаю.

— Возможно, — неохотно согласился Дмитрий. — Талантом тебя бог не обидел. Сделаешь…

— Тогда с чего это тебе жалко меня стало? — Мелентьев зло усмехнулся.

— А с того, что, видно, не так уж сладко тебе… в этой пустыне жить.

— В какой пустыне?

— Да в такой… из которой ты пытаешься бежать сейчас.

— Куда это я пытаюсь бежать?